Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:

Белая гвардия: "в наш город обетованный...."

Мы были на концерте "Белой гвардии". И вышли из концерта в снег. Белый-белый снег, который засыпал наш город вопреки оттепели, которая отнюдь не приближает его к Питеру, но Зоя пела на бис про "Питер-Питер, ты много знаешь, ты много видел", и я вспоминала детство, когда наш город казался мне очень похожим на него, а потом я выросла, поехала в Питер и... перестала так думать.
Хотя у каждого песня "в наш город обетованный - такой невозможный и такой желанный" вызывает в памяти и город, и любовь, и снег, и пять океанов земного шара...

И я почти не встречала людей, которых бы эта песня не трогала - ну, какие-то совсем конченые люди, может быть... и даже её обязательная неумелая перепетость и запетость неловкими девочками вроде меня, никакая отрядность и лагерность (то, что я так не люблю и только пытаюсь это скрывать) её не портят, никакие посиделки на кухне со свечкой, никакие творческие вечера, никакие...
нет, одну историю я всё-таки расскажу.
Это было в то время, когда здесь почти никто не знал "Белую гвардию", но мы уже не слушали ту, самую первую, кассету, а записывали диски. Один такой диск я записала девочке, которую никогда не видела, а девочка жила в Питере.
И вот девочка эта пошла на концерт, чтобы послушать вживую - раз я так тоскую и болею (а тосковала я о силе отдалённости своей от всех своих - это сейчас я их нашла и успокоилась), подошла к Зое Ященко и сказала:
-Извините, мне нужен автограф, только не мне - я первый раз. Напишите его, пожалуйста, Ане, которая живёт в Иркутске, и никогда не попадёт на ваш концерт.
Вот этот автограф:


Девочку я давно потеряла, но зато поправилась (тьфу-тьфу!), нашла своих и успокоилась. Автограф использовала в качестве закладки (т.к. я их не собираю, но мне их дарят - так исторически сложилось), а потом обнаружила, что взяла его в собой в заграницы - в единственной книге, которую взяла с собой на несколько месяцев.

И самое странное, что после той эпохи, которая с детской пластинки "купите мне с вуалью шляпу - я научусь её носить!", с попрошайкой на мостовой: "я брошусь Вам в ноги, я в Вашу жилетку поплачусь, я Ваша ревнивая, нищая, злая удача", с гувернанткой, которая идёт по Невскому и убеждает себя, что видит богатого барина насквозь: "я-то знаю, чем всё это кончится - я пью чай и читаю писателей!", с Малышом, который всё ещё влюблён в ту, "что так хороша собой и притом перната", с "Голубой стрелой", которую пела восьмиклассницам, с блюзом гимназисток, которые надевают красного цвета косынки, ибо "ты вызываешь во мне пролетарский протест", с Верой Матвеевой, с девочкой, которая играла на скрипке, и "вспорхнула акварелей стая с разбуженных и нервных лиц..." - после той эпохи я плавно перетекла в последующие, а потом, конечно, захотела надрыва и слушала что-то другое, но сегодня я сидела в тёмном зале, где люди тихо пели "когда ты вернёшься - всё будет иначе, и нам бы узнать друг друга, когда ты вернёшься, а я не жена и даже не подруга" - и ты понимаешь, что ничего не меняется, что, слава Богу, что это не меняется, что целый двадцатый век не в силах этого не изменить, ни исправить, ни стереть, ни заслонить.

Потому что всё также падает снег, всё так же ложится на шпили и покатые крыши, на узорные решётки, на тротуарные плитки, на меховые капюшоны и рыжеватые волосы Елены. И освещённое окно, и раскрытое пианино, и "Фауст", где поёт Валентин, где Саардамский плотник и часы с гавотом, где соколиная охота на стене и розы на столе.

И все поют с такой грустью, словно и у каждого был какой-то потерянный, тонущий во тьме и зиме город, своя золотистая королева, свой саардамский плотник, своя война, своё поражение, но главное, что-то большее, что-то незнакомое, что-то не чужое, хотя и неизвестное - какая-то непонятая тоска, вложенная в эти странные слова, идеально вплетающиеся в канву того романа, того времени, той зимы.

Всегда любила смотреть на лица поющих - даже те, кто не знают, о чём это, поют серьёзно и с такой сосредоточенной мольбой, что ты понимаешь: всё повторяется со времён Алой и Белой розы, что те уже далеки, но мы ещё здесь, мы ещё можем почувствовать Город, который знаком только по детским сказкам и древнерусской литературе, что и та решётка, в которую бьются океаны земного шара, могла быть и в Андреевском спуске, могла быть и на Фурье, и на Коммунаров, и на Киевской, ина Богдана Хмельницкого, и в глухом и чёрном парке, где чернеет Владимир с крестом. И красный трамвай мог простучать и в Киеве, и в Москве, и в Питере и... даже в Иркутске. И до сих пор стучит здесь, упрямо не уступая место и не отдавая рельс, как будто не покидая Невский, Лиговской и Спиридоновку... но и здесь его позиции ненадёжны, он это понимает.

Сегодня впервые заглянула в театральный буфет музкомедии. Случайно - двери были открыты, я глянула и... обомлела. Привыкшая к резьбе, городьбе, лепоте, масляной краске, бедненькому этому плиточно-потолочному евроремонту и общей ветхости, - не ожидала увидеть высоченный потолок, покрытый лепниной - густой, в завитках, в паутинах, в клубах пыли. Вместо мутного зеркала - вопиюще новое. Под зеркалом - пластик на бывшей каминной полке. Несколько столов, покрытых китайскими клеенками, пластиковые кладбищенские цветы в вазах, пластиковая стойка и бамбуковая сторка на пластиковом же окне раздачи. Но всё-таки достало меры и вкуса повесить призрачно прозрачно-жёлтые и бежевые шторы в воздухе - они колышутся призраками и делают место ещё более нездешним.
Надо всем этим - бледно-зелёные, бежево-жёлтые, выцветшие, грязные торжествующие букеты, ленты, узоры, амуры - ввысь, ввысь, ввысь!.. и и густая непроглядная ночь со снегопадом в высоких чёрных окнах.

Но этот крошечный зал провинциального театра, этот чёрный бархатный задник со звёздами и клубами призрачного дыма, эти светлячки от раздражавшего сперва стробоскопа, эти красные полукруглые кресла, в которых весь век дети прячут мандариновую кожуру и серебряную фольгу от шоколадки, эти пожилые дамы, запакованные в алые костюмы и белые блузки, эти малиновые бархатные полы, портьеры и зеркала со слезающей амальгамой, - всё это идеально вписывается в роман, в город, в Белую гвардию.

P.S. Моим друзьям показалось, что всё было иначе, но... ведь каждый раз всё иначе - и нам бы узнать друг друга...



- на днях поднималась снизу, подняла голову и... поняла, что там Карл Маркс - а раньше не замечала. Не замечала, т.к. сидела у подножия памятника.


- новые ворота взамен старых;

старые, столетние:

(фото взяла здесь: http://nature.baikal.ru/phs/ph.shtml?id=26145&ref=phs/city)
Tags: "незачем иметь этот город без...", мой ХХ век, свидетели, чужие слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments