Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:
  • Music:

Последний день зимы. Верлибр

Так странно ходить по подсохшим светло-серым асфальтовым улицам в зимней одежде. Но не мне одной холодно - и это вполне понятно.

Когда мы ходили зимой во тьме в кино, то я вдруг подумала, что это самое безопасное место. Безопаснее даже, чем супермаркет. Провинциальный супермаркет - что может быть забавнее, чем представить там вооружённое ограбление, как в "Зиме тревоге нашей?" - представляете, врываются Бонни и Клайд в супермаркет "Сарделька", что на 1-ой Советской и вопят:
-Руки за голову! Всем лежать! Открывай кассу, чёртова кукла!
Им нужно быть очень осторожными, чтобы не разгромить там всё сразу и не запутаться в ситцевых халатах, висящих на плечиках.

А в кинотеатре безопасно пахнет поп-корном, кофе, там есть прилавок под вывеской "глинтвейн", наполненные шишками,золотыми стружками и апельсинами стеклянные вазы, плюшевые диванчики, светильники, добрые тётушки в униформе, метры и километры светящихся плёнок-панно на стенах, в которых замерли неяркие лики королевы Нарнии, Джулии Робертс, Гендальфа, чёрные очки героев "Матрицы", лукавый глаз Джека Воробья, поблёскивающая серебряная ложка в руках Амели, белокурый локон с мраморного лба Николь Кидман.

Там пахнет пылью от ковров и кресел, там приглушённый свет, там инопланетные пригламуренные люди-гриль со странной кожей и в странных нарядах, там современные дети-индиго, пожирающие поп-корн в очках три-дэ, там взрывающиеся блокбастерами экраны и... полная оторванность от жизни.

Меня всегда занимал вопрос: почему людям нравится ходить в кино? - ну, я имею в виду, что в неделю раз - но потом ты понимаешь, что это почти единственно безопасное публичное место, где можно быть инкогнито.

Совсем другая зима - без угги, хорошеньких меховых опушек, коротких курточек, открывающих полоску смуглой кожи между курточкой и заниженной талией, без лохматых сапог-болонок, без айподов, френч-маникюра, потерянных угреватых юношей с одинокими розами и уверенных мальчиков-мажоров, без полных ярких женщин с лицами в обрамлении дорогих оправ и капюшонов, без нервных и тонко чувствующих детей, - совсем другая зима на чёрном и страшном рынке в момент закрытия.

Безликие магазины со скучной обувью, где я довольно безнадёжно пытаюсь мерить чёрную детскую туфельку с золотой бабочкой и ремешком over, но та оказывается безнадёжно широкой - как чёрная галоша, как разлившаяся вокруг ноги лужа, как ботинок куфарки маньки, которую ты со вздохом ставишь на полку к ещё более безликим туфелькам.

В дефицитные годы лохматые весёлые ботинки на полке в городе Ангарске казались веселее и смешливее, чем эти ряды чёрных колодок 35, 36, 37, 38, 39, 40...

И шляпка из полуфальшивой соломы с тремя розочками - белой, коричневой и голубой... шляпка была куплена бабушке, и вызывала восторг, но только со стороны, - сама я в неё безнадёжно тонула в те годы.

Там же - в столовой - раз были куплены три пирожных с густыми червями жирного крема, которые
не вызвали ничего, кроме удивления... куда вкуснее был хлеб, испечённый в немецкой послевоенной печке, вывезенной трофеем...

Теперь, проходя по улице, где в конце эпохи и в начале 90-ых продавали... чучела белок (целый магазин, заполненный белками и, немного, м.б., самоварами?), продают что-то спортивное, а потом что-то яркое, но совершенно не моей эпохи, куда мы раз попадаем, ошибившись дверью, а потом выходим; теперь там неловко оскальзываешься и полностью скрываешься за сугробом, огибая его со стороны бывшего дома терпимости, нынешней какой-то прокуратуры под каретными, качающимися фонарями.

Чёрная улица с тонущими во мгле подслеповатыми фонарями прошлого тысячелетия и новая - с плиткой-полом и фонариками каждый дв метра кряду, застывшие реки помоев, обледенелые чёрные доски ящиков, на которых днём стоят торговки - эти кошмарные остовы февраля свалены в кучи возле рядов чёрных пустых прилавков, которые тускло выделяются в "дневном" свете фонарей. Кое-где тревожно дрожит и вспыхивает неон, под адский грохот чего-то движется поток чёрной толпы, перед глазами на миг оказывается стеклянная захватанная дверь с треснувшим стеклом, сила инерции возвращает её глазам, но опять уносит вперёд - вместе с напирающей толпой улица как будто просачивается в освещённое, но вполсилы здание рынка, где женщины, перевязанные старыми пуховыми платками крест-накрест, льют грязную воду в сточные решётки, где поспешно гасят витрины, закрывая что-то тканью, что-то полиэтиленом, где земля и подгнившие овощи валяются прямо на полу с пластиковым сетками, где нерусская речь смешивается с ухающими матерными словами, сопровождающими погрузку ящиков на выходе. Рынок проносится мимо, толпа выталкивает в противоположные двери, во тьме слабо блестят серебряные рельсы, а вдоль - гробовые прилавки и оглобли, на которые ящики подмокшего картона с хвостами рыбы, торчащими устрашающе.
И чувствуешь, как начинает тянуть в подвздошье, в поджелудочье, тянет и бьёт в бок, как будто та гигантская рыба проплывала мимо и плеснула хвостом прежде, чем уйти на мутное дно, вколыхнув тошноту и воспоминания.

Чёрные повозки с ящиками, покрытые чёрным брезентом, проносятся мимо, громыхая по наледи, тёмные силуэты подходят и блестя глазами и зубами предлагают купить у них всё, что угодно - начиная от духов "шанель" за пятьсот рублей, заканчивая сотовыми телефонами примерно за те же деньги.

Зима летит по улицам впереди тебя, бессильно кусая губы в ярости - она и на этот раз проиграла, а я даже завидую ей: каждый год терпеть такие поражения - это надо уметь.
Еле поспевая за ней, огибаю статуи людей на остановках, задыхаясь взлетаю в гору, скользя по деревянным тротуарам не от бедности здесь возникшим, а по-необходимости.
Чёрная гуща бараков снизу смотрится грязью, смешанной с землёй, а розово-белый торт (кажется, обрушишь сверху ладонь - пробьёшь хрупкую глазурь) ТЦ "Карамель" светится нетронутой чистотой. Над входом возникают полудетские буквы "карам", а "ель" ещё не появилась...

В черноте цилиндрические современные дома льют потоки световой рекламы с крыш, и я бормочу что-то очень поэтическое, покрепче перехватывая режущие жгуты сумок, обвивающие запястья.

Зима тем временем взлетает на гору, оглядывается, и ветер распахивает полы её роскошной шубы, под ним - белоснежное платье, незапятнанное грязью и оспой тленного февраля, но видно, что грим чуточку смазался с лица, что от уголков глаз потянулись морщинки, что волосы не такие снежно-белые, а корона из сосулек подтаяла словно пирожное в витрине.

Мне бы хотелось обнять её, прижаться к ледяной одежде, сказать, что я её всё равно люблю больше, чем весну, что она несравненно прекраснее и не моложе, но лучше, и что я буду любить её вечно, мы никогда не расстанемся, аминь.

Но понимаю, что её в общем-то это всё равно, поэтому просто становлюсь рядом и смотрю на драгоценную россыпь огней:

-Мы ведь всё равно правим миром, да? - спрашиваю вслух.
Она молча и высокомерно кивает.

Я люблю её. И всегда буду - за оленей, летящих на север,
за клюквенные ягоды, вмёрзшие в мох,
за россыпь расклёванных на снегу ягод,
за густую овечью шерсть Сампо Лопарёнка,
за упавшую старую ель в болоте,
за Норвегию, Данию, Швецию
- за того северного тигра,
прыгающего на Европу из Ледовитого Океана,
за странную ледяную страну Исландию,
за грохот и вал пены,
разбивающейся у подножия Тинтагела,
за смертоносное оружие сверкающего ледяного копья,
за тревогу и боль между рёбер,
за выстуженное дыхание с кашлем,
за страшную смертельную тьму дыхания декабря,
за то чувство, когда ты волновался:
расступятся ли пред вами воды,
с тем чувством ты оборачивалась на город,
охваченный огнём,
так сквозняк задувал факел при выходе из Аида,
так била по лицу, сорвавшаяся с руки верёвка,
которой ты поднимал парус "Арго",
чтобы подгрести под ним Язона,
так пересыхало во рту от блеска волос Джиневер,
так кровь приливала к щекам при виде Ланселота,
там неуверенно рука держала Артурово стремя,
отпуская его за Граалем,
так с гордостью бились на ветру флаги Камелота
и билось сердце Мерлина за Артура,
отпуская его за Граалем,
так глухо билось в горле сердце,
когда огромные колёса повозки скрипели мимо,
а ты прижимался к мокрой ледяной стене
какой-то трущобы в Челси,
так сухая пороховая пыль
навсегда въедалась в лицо
во время Мировых войн,
так трещал в темноте аппарат,
выдающий пулемётую очередь плёнки братьев Люмьер,
так в супермаркете "Слата" на улице Карла Маркса
перехватывало дыхание при взгляде на постер
с ржавой грудой паровоза,
вываливающегося из окна парижского дома,
так тонули и погружались на дно Кондуит и Швамбрания,
так потели ладони от барабанных палочек,
и мурашки покрывали локоть
из-под короткого рукава на первомайском параде,
так хотелось увидеть бородатое лицо Фиделя Кастро,
когда руки подхватывали тебя подмышки,
чтобы разглядеть машину с откидным верхом;
так сладко кружилась голова при цветении черёмухи,
виде и крахмальном хрусте белых фартуков,
при крамольном виде лакированной
чёрной крышки парты и белом листке в косую линейку;
так же рвались языки волос и ветра,
от волны, которой обдаёт на трапе самолёта,
так крыло самолёта вспарывает воздух над аэродромом Лугано,
так синева воды слепит глаза набережной Локарно,
так фуникулёр взлетает на Мтацминду,
так он несётся с Крещатика в гущу цветения каштанов,
так шарики каштана рассыпаются по бульварам Москвы,
а так свободно и быстро можно бежать
в новых кроссовках "экко" через рощу сикомор,
что в парке аттракционов на Иерусалимском полузабытом кладбище,
под синим-синим небом,
потому что над всей (нужное подставить!) оно безоблачное,
где полощется навсегда застывший красный флаг памятника,
к которому когда-то поднимались демонстрации,
а теперь внизу поперёк лестницы китайский рынок,
где давно снесены старые ворота,
но чёрные гранитные постаменты украшены лопастями,
которые всегда хочется повернуть,
а вместо этого ты осторожно
снимаешь тополиные гроздья пуха летом,
гроздья гнева - зимой,
паутины - осенью,
а патину - весной.

И зима так же переполнена тихой яростью, как ты, когда всю жизнь загоняешь её внутрь, говоря себе: "тихо, тихо", так же ослепительна, но холодна и неприступна, так же сдержана и злопамятна, так же властна и сильна, так же обманчиво светла и драгоценна - но только для тех, кому хочет это показать, но если уж она тебя полюбит или любила хоть один раз - это уже навсегда.
Tags: "умиротворяющий бальзам", время года зима, неизбежные флэшбэки, стихия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments