Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

"Это пятница, восемь вечера, жар подземный, измученные тела"

Потолок не сворачивается.
Лампы не чернеют, не источают чад.

И тогда дежурный у эскалатора переступает копытами, медленно вдавливает рычаг.

Эскалаторы замедляют ход.
Предстоящие выходу падают на чело.
Над Москвой остается ночь, все черным-черно.
Эти двое невидящими глазами глядят вперед, -
и Христос безмолвствует,
и Орфей поет...

Линор Горалик


Столица, погружённая в марево гари, дыма и околосорокоградусной жары, сделала последнее немыслимое усилие, чтобы хоть как-то смягчить мне эти дни: особняк Шехтеля, который музей-квартира Горького, оказался закрыт, и мы упёрлись в запертую калитку; но милостиво был открыт Булгаковский дом, где мы спаслись в бархате красных портьер, занавесей, обивки, привалившись к потёртой кожаной спинке дивана, подложив под спину подушку в виде кота Бегемота.
Ангел с бисерной лампою в руке по-прежнему освещает вход, чугунные кони рвутся из мемориальной доски, кот Бегемот жив, но лежит, развалившись, как мёртвый, под машинкой "зингеръ". В отблеске красных ламп-подсвечников, в поскрипывании обшарпанного паркета и скрипе облезлых дверей, до сих пор всё живёт, всё дышит, хотя подворотня облагорожена, ничьи подозрительные жильцы больше не выглядывают из окон, когда ты заходишь на Садовую 10, но кот, как и пять лет назад, поражает размерами, тусклая сепия шторы пропускает мутный адовый свет, деревянный диванчик приглашает сесть, а вход всё ещё свободный...
-Как у нас дома! Так темно, странно, старинно и грязновато, - с глубокой нежностью признавалась я. И какое же счастье, что нет тут ещё ни сверкающего пола, ни навязчивого евроремонта, но есть дух...
-Как красиво! Как красиво! - говорят русские туристы... и французские! - с жаром восклицала сербская монашка моего возраста, которую мы встретили на острове с монастырём, куда плавали на лодке через Скадарское озеро. - А это ничто! - тьфу! - для выразительности она плевала и демонстративно вытирала губы чёрным рукавом. - Главное - дух!..

Так и сейчас - дух есть, дух высок, но... отнюдь не навеки и присно. И уйти оттуда нельзя так, как нельзя оторваться от книги; как малолетние веронские любовники не могут отлепиться друг от друга...

И, Господи, хоть я никогда не была и, главное, что не буду пятнадцатилетней джульеттой уже никогда, но я уполномочена использовать эту метафору, возможно, вопреки всем голенастым местным джульеттам, которые отрастили сильные длинные ноги и крепкие ногти и волосы, чтобы я понимала, что ещё одно поколение сменилось, а я всё ещё могу быть и Мастером, ищущим свою Маргариту, и Маргаритой, мстящей за Мастера, и лукавым мальчиком-пажом, и вихляющимся Фаготом, и обессиленным усталым Воландом, и скалящимся злобствующим Азазелло...

Кофе мы пили за крошечным столиком, под диваном с навесной полкой наших детств и картинок букваря (полочки с фарфоровыми фигурками кошечек на), вентилятор разгонял воздух и оберегал этот крошечный островок от окружающего ада - ни театр Аквариум, ни мутные струи тёплых фонтанов не могли смягчить и сгладить черты полувизантийских фигур, застывших скорбно на фасадах сталинских высоток, ни смягчить черты каменного Льва Толстого, ни распрямить ветви яблонь дома Ростовых, чьи ветви, как и при Але Эфрон, скручены артритом, но как-то уцелели среди кафе, которые абсолютно пусты... пусты улицы, пусты Патриаршие, но лебеди белеют где-то на середине пруда, а пьяных вдоль скамейки Берлиоза, Бездомного и Воланда, ходит в несколько раз больше, чем обычно... пуст общественный туалет на Патриарших, где мы наполняли водой свои бутылки для облегчения страданий; пусты переулки вокруг... мы пили нарзан и шутили по-поводу: "нарзану нету... есть ситро. с сиропом" - и возможной встречей с сатаной в такие дни...
Кассовый аппарат напомнил детство и аптеку на Чехова (иркутские помнят!), исчезновение которых, повергло в недельную печаль Филибера; да-да! - те самые кассовые аппараты с ручкой... здесь же фарфоровый циферблат часиков показывал четыре - час, когда душа охотнее всего расстаётся с телом, но мы были ещё живы, поэтому потребовали с маленькой белокурой короткостриженной девушки в серебряном платье, сахар. Та кивнула и молча принесла белую сахарницу со щипцами и кусочками рафинада... сахарница, как та, оставленная у нас дома, за семь тысяч километров отсюда, в месте, где нет ни чертей, ни святых, ни суровых византийских монахов, ни римских развалин, ни вопящих муэдзинов на минаретах... счастья там, как известно, тоже нет, но есть покой и воля. А главное, прохлада...


В нехорошей квартире я забыла свою шляпу с розой и бегала в подворотню обратно - взлетела по лестнице, забрала с дивана шляпу и взглянула ещё раз на кота, который чёрной шкурой развалился теперь уже поперёк комнаты, выпростав из-под машинки живот, лапы и подрагивающий кончик хвоста...

Эта несчастная, задыхающаяся, молчаливая Мария-Магдалена-Москва сумела обессиленно выдавить из себя это приветствие, и я осторожно касаюсь губами сухой и горячей руки, стараясь не капать потом, застилающем глаза, на край её заплёванного одеяния. Любая сила - злая ли, добрая ли, спаси хотя бы то самое дорогое, что есть у неё - сжатое пределами трёх колец, мучительно сжавшееся до размеров бульварного, которое для неё меньше обручального - размером с птичье. Птичье кольцо на лапке обезвоженной птицы в центре безлюдной столицы, на изгибе метрополитеновской ветки, в клетке переполненной маршрутки, под повязкой, над дорожной развязкой, с мокрым полотенцем, с растаявшим примятым гостинцем, с тем следом на щеке, который бывает у маленьких детей - та родная припухлость под глазом после сна, которую всегда нежно хочется поцеловать, но не удаётся, ибо я зарекаюсь целовать детей, памятуя о том, что это было неприятно мне в детстве, с той нежностью стихийного бедствия, который завесой дыма закрыл глаза всему вокруг, но огласил воздух мучительной пожарно-пароходной сиреной.

То узкое пространство, оставленное между кривым изгибом полей шляпы и солнцезащитными очками, наполняется дымом, который, в свою очередь, наполняет глаза слезами, но не а проливающимися, а копящимися... коптящимися, как наши лёгкие и нелёгкие пути возвращения и вдыхания-выдыхания. Возвращения путями земными ли, небесными, но... куда-угодно - только бы из преисподни, которой стала Москва июля-августа 2010 года. Кем станут выжившие - это ещё неизвестно, но, как говорил Заратустра языком Ницше, - они будут сильными, о да! - все неубиенные станут сильными, и даже я войду в этот скромный легион, когда вернусь в места, где температура коснётся отметки "сорок градусов" уже через каких-то полгода, когда другая стихия сметёт всё на своём пути, чтобы выбрать следующих сильных мира сего. И пусть они слабы на вид, но дух длиннее ног, прочней ногтей, крепче волос и сильнее невзгод.

И если есть что-то сильнее любви, боли, мудрости и печали - это всепобеждающая стихия, которая есть высшая сила, перед которой склоняешься покорно, а она, в свою очередь, милостиво оделяет тебя каким-то таким знанием, с которым ты идёшь в свою сторону увереннее и быстрее, почти не оглядываясь назад, но... оправляю прилипающую к ногам длинную юбку. Так Скарлетт О'Хара шла через выжженную долину смерти, так шли пилигримы в Иерусалим, так сарацины двигались к нему же, но с другой целью, так тьма накрывала ненавидимый прокуратором город, чтобы он пропал - исчез, как будто и не бывал...

- здесь есть кот Бегемот (внизу).
Tags: "измученная жрица", "она же рече: по истине лжа то", запечатления, мой ХХ век, неизбежные флэшбэки, славянский дневник, социальное, стихия, чужие слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments