Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

"Ибо Твое есть царство, и сила, и слово..."

Вся моя жизнь напоминает книгу "когда же пойдёт снег?" - и он пошёл. Сегодня утром он шёл, переставал, опять падал, светило солнце, бежали тучи, шумели золотистые деревья, а я всё думала, что пора бы уже написать что-то и раскрыть карты - потому что по-настоящему я могу писать только о прошлом, когда оно перестаёт быть насущным и "даждь нам днесь".

Сентябрь здесь очень отдалённо, но всё-таки напоминает октябрь в Цюрихе. Хотя те мокрые европейские набережные старых городов скорее могли бы врезаться в память Финским заливом, но никак не мощью сибирских рек из-под прикрытых век. Эти типичные городки с озером посередине, где на причале качаются белые яхты китовыми плавниками и белыми тонкими пиками мачт... там же - в чёрной у берега воде - плавают белоснежные лебеди, которые охотно будут есть булку, вафлю, и желание накормить страждущего пересилит собственный голод в угоду красивой памяти (раз невозможно накормить всё человечество - я лучше накормлю лебедя, - ханжески утешаешь самое себя).

Над некоторыми городами возвышаются - помимо пик мачт - пики снега. Впрочем, Цюрих был наиболее земным. Там был серый цвет, вода, никаких гор, но вокзал и бродяги. Настоящие: грязные, небритые, картофельно-землистого цвета, сливающиеся с плиткой мутного гранитного пола и мутного сияния в их воде вокзальных золотых фонарей; формы жизни с ощутимым запахом, если и не человеческого тела, но карболки, сигаретного дыма и кофе - как призраки, способные пропускать сквозь себя запах, цвет и толпу. Потоки косяков серебряных машин, пряничные крыши центра, сотни кафе, где ты каждый раз чувствовал свою уверенность - ибо чашка стоила "три писят" всегда и всюду, и, согласитесь, хоть что-то должно быть в мире величиной постоянной, хотя бы и на протяжении трёх-четырёх месяцев?
Этот город был пригоден для жизни так, как серебряные косяки рыб пригодны для тёплой воды Гольфстрима, как каштаны пригодны для набережных, как зелёные и красные скамейки пригодны для того, чтобы на них сидеть, как шикарные гостиницы совершенно не пригодны для того, чтобы в них жить, но ими определённо позволено любоваться девочкам, приехавшим на красном поезде из деревни неближнего кантона отнюдь не для хождения по канату, но и не для мытья посуды.

Мало того, я жила на улице, по которой плыли синие троллейбусы, которые делали похожими город на район "Сокола" и этак улицы Песчаной. Старый парк был запущённым пионерским лагерем или Шервудским лесом с бездарным егерем, который извёл оленьи сердца на мачех белоснежек, а старая шотландская гвардия, призванная охранять королевство, перепила и перебила всех эльфов сумеречья и другого дичья, а в прудах плавали серые шейки, посыпанные песочной пылью скамейки и мостки были шведскими или полузабытыми - стадионными - из детства. Возможными казались даже ржавые щиты с облупленными пионерами, - возможно, нужно было заглянуть за поворот какой-нибудь тропинки, чтобы уж точно его найти. Но в Шв. правдоподобнее были щиты, сообщающие о флоре и фауне, которые можно встретить в этом лесу. И стояли подобные щиты за много миль от близлежащих ферм.

И единственными яркими пятнами в той жизни были: ярко-красный плакат "мы играем балканскую музыку" (по-немецки, разумеется) и красно-оранжево-фиолетовая кружка с золотом, привезённая Элизабет из Марокко.

-Почему вы играете именно балканскую музыку? - спросила я за завтраком в бледной белой типично-австрийской типовой кухне.
-Потому что это ярко, это красиво, здесь никто так не живёт! - с энтузиазмом откликнулась Элизабет, решительно тряхнув каштановыми кудрями. - Мы играем её в отелях, откуда меня раз чуть не выставил швейцар, потому что я была неподобающе одета для такого места.
-Поиграете мне?
-Целиком концерт? Хочешь?

Сидя на полу в белом обыкновенном доме с тенями клёнов, чьи ветки качались на полу, я качалась в том весёлом и слегка неровном ритме, который извлекали из фортепиано, виолончели и скрипки Элизабет и Бэтти.

Бэтти я не запомнила, потому что она была беленькой и всё-таки тихой. А Элизабет я запомнила, как саму себя, потому что, наверное, в первый раз поняла, что захотела подружиться с ней так, как обычно хотят дружить со мной, вызывая одно: где вы были в моём детстве и в юности? - это вроде детских полубредовых мечтаний, который имеют дурацкую привычку исполняться спустя годы и годы, когда это уже не нужно и не очень интересно.

Возможно, это был первый раз, когда я подумала, что Балканы - это не что-то отвратительно пошло-цыганское, отталкивающее - то, что напоминает о ярких тряпках, кабаках и славянской любви к красному цвету, а что-то грязноватое, пёстрое, но родное. Возможно, это было чувство тоски по родине, но я его не поняла и не оценила тогда.

Это были сумеречные вечера с тающими квадратиками окон в серебряных и густых водах Лиммата со зданием с двумя башенками, позолоченными лучами заходящего солнца (очень редко) - те башенки нарисованы на крышке жестянки, в которой у нас дома хранятся формы - для печенья (ангел-белка, клевер и сердце)...
Это были мыли о серебряных длинных нитях-струях и рыбах, которые плыли в Россию. Да, я не сильна в географии, но в тот момент география души занимала меня больше, а мысли были дальше. Река Аара, которая была шире - но и зеленее - таких мыслей не внушала, потому что я никогда не воспользовалась аэропортом Берна, а следовательно - он не имел в моём сознании связи ни с одним порталом домой. То есть: река Аара меня к дому привести не могла. Кроме того, из всех, кого я знала, никто в её воды не вглядывался, в Лиммат же достоверно всматривался Владимир Ильич с лёгкой руки и подачи Людмилы Улицкой, и, возможно, именно там он видел пути развития России; я же - высматривала собственные - земные или небесные.

От балканского духа у меня были сумка с бахромой, ручка с оранжевым валеным пером и неровность почерка, когда я писала свой дневник, подаренный по возвращении в Россию без малейшего сожаления. Дневник я писала на скамейках в привокзальных дебрях, где с любопытством смотрела на местных проституток, писающих каменных мальчиков и негров, бродяг, цыган и добропорядочных граждан, которые крошили булками в воды Лиммата не пытаясь разглядеть там ничего, кроме собственного отражения за недостатком воображения.

Сейчас я думаю, что именно тот балканский дух и помогал находить душевное равновесие в мире, который идеально подходит для жизни после смерти, но в нём так мало от жизни. Хотя я никогда не променяла бы пресные варёные овощи севера и скромность ирландского клевера на шашлычный чад отечеств с лепотой и позолотой деревянных зодчеств.

Возможно, моя внезапная и краткая любовь к русским шалям, бересте и аляповатым самоварам была лишь необходимой данью за право пребывания там, где в магазине даже хочется что-то купить, тогда как бесцельные кружения над печеньями и килограммами (птичьих каменистых круп, обмягшего сахара-голубя труп) мой родины вызывают у меня какое-то странное и пугающее чувство пустоты - в результате чего я покидаю рынки в смятении, смутном волнении, в людской реке, непонятной тоске, унося ноги, обгоняя телеги, сжимая вериги, подыскивая яруги в стороне от дороги.

Это нервное переступание на границе между жизнью и смертью здорово смахивает на преступление, потому что и там, и здесь ты чувствуешь своё непрерывное отступление, делая попытку обмануть и удержать - белое с алым, алое с чёрным, чёрное с белым. Всю бледность Европы не твоём лице, и всю яркость Балкан в собственном сердце. Разногласия между тем, что на сердце и на лице - извечный конфликт этих крайностей, между ними лежит слово, которое не принадлежит ни тому, ни другому, а порождает только своё - междугорлое, междуречное, долговечное.
Tags: once upon a time..., неизбежные флэшбэки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments