Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:

"Давай-ка, пташечка, ещё по чашечке, мы не в Швейцарии с тобой живём..."

Читаю толстенную книгу "Русская Швейцария", где на пятистах с лишним страницах русские писатели стенают про "дикие и тупые нравы" этой страны, отвратительную скуку Женевы, тошноту от прекрасных видов, словом, гадость и мерзость для бедных и больных писателей - от Карамзина до Гоголя, от Герцена до Достоевского...
Я периодически зачитывала это вслух Филиберу, открывая книгу наугад в разных местах нашего летнего и ленивого города.


Господи, спасибо, что ты создал когда-то русских писателей - они чувствовали всё то же, что и я. И отлично понимали, что в такой стране можно делать только революцию из нормального чувства протеста против семейного уюта с аистом на крыше (какая пошлость, спаси Боже, - говорю я в двадцать четыре года).

Ветер по-прежнему покачивает лодочки на у пристани, горластые тупоносые чайки носятся над водами, и у меня по-прежнему стучат зубы - стоит хоть пару секунд постоять в холодной воде...
Мы обходили неизменный Облачный по кругу, и встречали какое-то разумное количество человек на несколько метров: молодую пару, которые смотрели на нас и улыбались, потому что они такие, как мы, блаженные - и у руках у него была коробка из-под старого фотоаппарата, которую он нёс почти на вытянутых руках; двух мальчишек, и у одного был старая кожаная сумка-планшет, перекинутая через худенькое загорелое плечо, и девочку-нимфетку в носочках, с розой в ручке, в оборках, с туповатым милым лицом, пожилую женщину, с белоснежной прекрасной собакой..
-Никогда бы такую не захотела! - сморщила я носик, разглядывая девочку.
-Ну, тебе просто показали следом благородную женщину с собакой... собака, заметь, тоже благородная.
-С такой собакой уже и никто не нужен, - вздохнула я.
-Поправочка: таким, как ты, обычно вообще никто не нужен - пока они не захотели есть, пить, не замёрзли и не заболели.
-Необязательно это озвучивать и напоминать мне о моём писательском эгоизме.

Я слегка поморщилась и потыкала себя в слегка распухшую щёку - утром я лечила зуб, поэтому после капризно размышляла, кому я должна сегодня поплакаться на жизнь и потребовать, чтобы "меня отсюда забрали" и спасли.

Поскольку друзей у меня много (и они все святые люди с неизменным терпением - других я не подпускаю), а времени ещё больше - на другой день я была у Вэндивари.

-Ну, как? - спрашивали все, т.к. у Вэндивари я три года не была (без шуток).
-Прекрасно! - как будто я наконец-то уже умерла, и только вспоминаю свою жизнь.

Ты приезжаешь в место, где тебя не найдут, ты приезжаешь в тот район, где другие дома, другие магазины, другие люди... абстрактный среднесибирский город (или любой другой...), где всё сияет вымытой зеленью, а Вэндиваря ведёт меня в свой лес, под которым простирается лишь железная дорога - туда и обратно - меня всегда разочаровывала реальность великого Транссиба... над стальной лентой Иркута нависает стройный и строгий сосновый лес, а вокруг - вальяжным окружением - берёзовая роща.
И я знаю теперь и детские развалины Изенгарда маленькой Вари, и обугленного мёртвого энта, лежащего в поле; и поворот Андуина, к которому скатывали Фродо с Сэмом...

У Вэндивари есть бабушка, которая пережила блокаду, и я всегда немного пугаюсь и не знаю, как вести себя, встречая таких людей... у Вари удивительная уцелевшая бабушка, которая не находится в том светлом маразме, до которого я мечтаю не дожить, и бабушка эта рассказывает такие вещи, что хочется схватить её в охапку и на руках отнести своим детям и выложить перед ними победным трофеем - потому что это живой свидетель...
Истории Вэндивари я вообще слушала бы каждый день - про парижских родственников, которых не осталось в живых никого, и про кузена Фанни, который застрелился из-за карточного долга, и про прабабушку, которая учила Варю французскому... и трудно представить, что именно такие истории живут в домах моего детства - эти дома даже пахнут по-особому... панелями и переездом - эти дома почти наши ровесники, но мы с Варей шутим, что сохранились не в пример лучше.

В Вариной комнате небесно-голубого цвета, где в чёрном лаке фортепиано плывёт худенькая Одри Хэппберн с Джимом Хэндриксом, где Энди Уорхолл беседует с Миком Джаггером, где магистр Йода стоит в розово-лиловой рамке, а Хемингуэй - в бирюзово-голубой; где есть Рэкхэмоская открытка с феей, подаренная нашей Хелен, есть замшевая собака Дана Скалли... и Дана настоящая дама - она капризна, и большую часть времени проводит на диване, накрывшись с головой шалью-паутинкой.
Свои кривовато-божественные лапки с тупыми чёрными когтями она поставила на моё колено, и, глядя орехово-карамельно-восточными глазами, дышала мне в ухо - с детства забытое ощущение, т.к. собаки это делают как-то совсем иначе, вытянув напряжённую шею, вытянувшись болезненно-жилистой стрункой, откинув тончайшие горячие уши назад...

А утром сегодня я встречала Игоря и Вэндиварю на вокзале, и понимала, что то зло, которое живёт во мне с рождения, как-то стушёвывается и какие-то сладостные минуты наступают, когда мне хочется быть чище, лучше, и я даже понимаю, как это можно жить и...
-Думать, что ты не так уж плох! - воскликнула Хелен.
-Нет, не получать сладострастное удовольствие от того, что ранишь или убиваешь кого-то, - попыталась сформулировать я предельно честно.

Ах, русские писатели бы меня поняли... им ведь тоже хотелось иногда въехать кому-то в окно, засыпая всё вокруг стеклом и слепой яростью, или просто убить бабочку...
-Все же отрывали ей лапки в детстве, а она трепыхалась? - коварно спросила я Филибера и Хелен, насмешливо косясь из-под полей шляпы.
Те смутились, и я захохотала: - Вот! А Вэндиваря бы так никогда не сделала! - в этом весь ужас.

В этом случае я чувствую себя одной из многочисленных героев Достоевского, которые лишены наших условностей и могут позволить себе великую роскошь: говорить откровенно.

А дождь пролился на нашу сухую и бедную землю, отнюдь не обетованную, но дождь был самый желанный, самый насущный и даждь нам днесь, и Даждь нам Бог, и температура резко упала с отметки плюс тридцать до каких-то скудных тринадцати градусов, и Хелен дала мне свой вышитый толстый палантин из ящика, тёплый, пахнувший сухим Шалимаром... и так я ехала, скрыв от нескромных взглядов засольцев своё ажурное белое платье, под которое я надела бельё, но... позабыла надеть нижнюю юбку или платье. Поэтому это был аттракцион неслыханной щедрости с моей стороны. Впрочем, мы гуляли вдоль заброшенных заводов, поэтому можно было щедро оспыпать всё, если не праной, то опилками, задумчиво трогать то ковыль, то осоку, хрустеть битым щебнем и стеклом, вдыхать запахи Безлюдных Пространств, воспетых Крапивиным...
-Тебе, Аня, не знаешь - не поймёшь, - посетовал бы Филибер.

Одно Крапивин не учёл - мы не можем превратить Хелен в самолёт и научить летать - раз; мало того - мы не можем даже посадить её в какой-нибудь паршивый железный самолёт и отправить в эту благополучно-блядскую жизнь с долбаным аистом на крыше и всем этим презренным уютом обывательского рая - два; да и более того... корабля мы тоже не построим, признаться-то честно - три. Зато мы гуляем по заброшенным рельсами, и, кажется, мы достойные потомки Янки Дягилевой (раз уж я собрала тут всё...), а также великих зачинателей и первопроходцев (я уверена, что и проходимцев тоже, но Хелен с Филибером всё-таки вряд ли...).
Хотя я более, чем уверена, что завоеватели этой простоватой и полудикой земли были первоклассными проходимцами. Впрочем, завоеватели Москвы, или любой другой столицы, не менее...

Мы записали себя на видео - для потомков. Но сохранили всё у Хелен. Поэтому всё это видео, видимо, станет доступным после моей смерти, когда поклонники будут записывать друг у друга кассеты, искать подлинники, автографы и собирать всюду клочки моих платьев...
На этом видео нас не видно, и видно только свечку. Поэтому никто не увидит ни мудрости и печали, исходящей от нас, ни прыщей наших. Аминь.

Если бы вы видели то эльфийское рукоделие Вари на её балетках... Если я от чего-то и могла бы заплакать мокрыми слезами - только от вида чьей-то заштопанной нехитрой одёжки-обувки. И всё.

У Агаты Кристи я опять прочитала про маму: что она воспринимала людей либо хуже, либо лучше, чем они есть, и видела жизнь намного ярче... и, может быть, была склонна к мелодраматизированию.
-А поэтом-то была мама Агаты Кристи! - почему-то довольно подумала я. - Хотя, если бы меня кто-нибудь спрашивал, то я бы пожелала своим детям быть как можно более практичнее, проще, веселее и... пусть бы они были лишены особого какого-то воображения, но зато я бы искренне могла ими восхищаться, понимая, что сама слишком глубоко погрузилась в мир слов, откуда мне никогда не вынырнуть, не выплыть - как из открытого моря Аники Тор.
Моя подруга Джу прислала мне последнюю часть тетралогии. И мне уже кажется, что я выросла вместе со Штеффи Штайнер, но в отличие от меня, Штеффи действительно выросла, а я так и осталась блуждать в трёх соснах имени Винни-Пуха, убегая отовсюду при первой же возможности, пока "мучительные нетерпение и скука" не закипели во мне, как в маме Саши Сонли.

"И чтобы просто не было скучно", как пропела бы Настя Полёва:






















Tags: "друзей моих прекрасные черты", запечатления, свидетели
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments