Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:

"Чехов в Мелихово едет, граф гуляет по Стерне, только мне ничто не светит, скоро я остервене..."

Дни идут друг за днём, совершенно одинаковые и длинные. Вот где-то и день рождения Филибера почти прошёл, но смена освещения за окном определяется лишь суровым бдением, вялым ковырянием и активной деятельностью. Сегодня я опять сбежала, бросив маму с бабушкой, чтобы поспать в своей кровати, а не подниматься в ночи, чтобы преодолеть путь до туалета, а потом опять забыться сном на какое-то время, скрючившись на раскладушке, подобрав под себя ноги.

В течение учебного года казалось, что станет легче с его окончанием, потом казалось, что во всём виноваты таблетки с бабочками, и казалось, что потом всё наладится и станет легче, а теперь уже совершенно точно ясно, что ничего не наладится, что легче в ближайшие месяцы (ладно месяцы, главное, чтобы не годы) не станет.

Кажется, позавчера, я выходила в город - на рынок, и отдать туфли в очередную починку (не спрашивайте, почему так часто, но туфли на мне горят, как на тех красавицах, что танцевали у братьев Гримм три ночи напролёт; м.б. просто они не рассчитаны на то, чтобы носить их в хвост и в гриву)... и затерявшись в толпе рынка, чувствовала себя рыбой, снующей в просторном водоёме трёх вокзалов, станционных буфетов, стихийных рынков и микрорайонных остановках и супермаркетах, в пёстрых стайках возле касс кинотеатров, речных пароходств и прочих проходимств.

Под ногами на центральных, но нетронутых, улицах под ногами похрустывают мёртвые листья тополей, которых, как обычно, съели гусеницы и ржавчина; клёны за окном пятнисто окрасились в канареечно-лимонные цвета, и в воздухе растворилась та самая августовская недосказанность, как в той песенке, которая в виде в шарманке, внутри кофемолки, про милого августина, в которой как-то слишком мало слов - вот так мало дней в лете, которое близится к концу, хотя казалось, что никакого смысла в нём не было.

И это к разряду того, что я так тонко, так верно, так безошибочно чувствую, но никогда не могу предельно точно сформулировать, и только это-то меня и огорчает. Как и то, что было раньше что-то, чего нет сейчас, а ведь именно этого и не хватает - и с каждым годом этого, непонятно даже чего, всё меньше и меньше. Боли ли, радости ли, удачи ли, горя ли, счастья, - м.б. всего по чуть-чуть, словом, какой-то остроты ума, сердца, мысли, которая с такой силой раскрывается в какие-то моменты жизни, и так быстро притупляется в череде завтраков-ужинов, тарелок, кастрюль, тряпок, вёдер, памперсов, пакетов, мусорных вёдер, влажных полотенец, облезлых линолеумов, скомканной мокрой бумаги, вечно мокрых рук, поднятия тяжестей, ныряний над тазом, сна вполглаза и всего того ужаса, который представляют из себя старики и дети малые. Никогда не способна была оценить ту радость, которую они несут, если с ними жить.
-Почему ты не хочешь детей? - с любопытством спросила врач.
я слегка растерялась, но сообщила то, что думаю: - Не люблю. На работе - одно, но круглые сутки...
-Понимаю, сама такая! - рассмеялась она. - Но потом привыкаешь - ничего. В твоём возрасте я тоже себя не могла заставить суп есть - одни конфеты ела.
Моя врач свято уверена в моём неистребимом восемнадцатилетии, хотя я каждый раз вежливо поправляю её по-поводу своих лет, но вяло - главное, что я хотела - получила. Опухоль в очередной раз рассосалась, и я самостоятельно решила, что таблетки я в ближайшие месяцы пить не буду, а лучше поживу как нормальный человек, которому уже явно больше восемнадцати, а значит, что решать всё только ему.
Приходил техник и хмуро выспрашивал, держась за обрывок кабеля: - Это куда?
-В мою комнату... это много лет назад было.
-Вы много лет назад уже были на свете? - саркастически спрашивает.
-Да, в эпоху телефонных модемов, - рассеянно улыбнулась и даже не стала вдаваться в подробности. - Лет десять назад тут был телефонный кабель в мою комнату - сказала вслух и ушла торопливо бить по клавишам, пока тётушка окучивает бабушку.

Из общения с соседями я вынесла одну мысль, которую тут же озвучила, глядя в зеркало: - И почему неумные, некрасивые, необразованные люди, кажется, вполне довольны жизнью? - это им в качестве компенсации?..
Хотя, признаюсь, что моя тётушка, например, умна, но настолько жизнелюбива, что я целый час с ней смеялась, а также мама, бабушка, словом, вся наша кислая компания.
О, видели бы вы, как она восседает на табуретке в бабушкином платье, которое охватило и перетянуло её как хорошенькую сарделечку, она смотрит в лупу на срок годности лекарств из ящика серванта, нацепив на кончик носа очки, и комментирует это шумными междометьями. Просроченные она опускает в мусорный пакет, годные - ставит на табуретку. Выудив чёрные очки, она надевает их и начинает кривлятся так, что сомнения в том, что старший мой племянник в неё - никаких.

С внуками она недавно ходила на медосмотр, где шестилетний мой племянничек извивался червяком, т.к. уже перед дверью лаборатории сдал все обещания, данные папе-милиционеру:
- Пап, ты не волнуйся... я врачу никакую хуйню не говорил.
Тут же песня была иной: - Да знаю я, бля, какой там паровозик... паровозик-паровозик, бля... а сама - палец колоть!..
-В результате, мазок брал дед, - печально вздохнула тётушка. - Зато когда завели флегматичного младшего, медсестра вытерла лоб рукой и дружелюбно спросила:
-Ну, что? Посмотрим, есть у тебя червячки в попе?
Ваня подумал и вежливо ответил: - Ну, посмотрите, если хотите.

Почему-то Лена моя расхохоталась, но над репликой медсестры, и я с подозрением спросила: - Тебя, что? не пугали этими жуками-червяками? Помню, что у меня была неделя непроговариваемого ужаса и глубокой депрессии, когда такая жизнелюбивая медсестра хлопнула меня по пятой точке, сообщив: - Теперь у тебя там живёт ма-а-аленький жучок... ползает.
-Прямо рассказ Сологуба.
-Не говори. Видимо, ему тоже такое в поликлинике говорили, - фыркнула.

И несмотря на все ужасы детства, ветка берёзы за кухонным окном была средневековым рукавом, под попой у меня, восседающей за "взрослым" столом, были два тома: "Велико-Отечественная Война" и "Советская Энциклопедия" (с возрастом один том убрали... а как убрали второй я почему-то не помню...); фаянсовые статуэтки коняшек с позолотой не казались пошлыми, т.к. на них усаживались мелкие игрушки (кстати, сделанные зеками в местной тюрьме); на выпуклой линзе телевизора можно было тайно рисовать пальцем, на обоях - писать химическим карандашом, с перил - обдирать краску, у радио - выкручивать до упора тумблер, с багетной рамы сковыривать позолоту, а с гор, застроенных гаражами, можно было скатываться, прикусывая язык, отбивая внутренности; по гаражам можно было скакать, сладко обмирая от мысли о возможности разбить голову; с качелей можно было падать назад, а самые смелые кувыркались на ржавых железных брусьях, подметая хвостами и косами землю; соседи были монстрами, но бедность и скудность их речей почему-то не резала слуха; ещё жива была кудрявая баба Оля, умерла достойная дама с белоснежными волосами, уложенными в причёску и бело-сером старомодном плаще, умерла пьющая Нина, но почему-то именно её я несколько раз видела и успокаивалась: так часто на улице встречаются умершие люди, что невольно начинаешь разуверяться в смерти. Бабушка моей подруги Ольги (Господи, что стало со всеми моими младшими, которым я порой насильно читала вслух?) до сих пор во дворе разговаривает так, что слышно каждое слово и при закрытых окнах... мою яблоню с секретиками спилили лет пятнадцать назад, мёртвый тополь срубили, пень - выкорчевали, и перепрыгивать через четыре-пять ступеней, спускаясь с лестницы, почему-то не приходит в голову, хотя я попробовала и убедилась, что навык - сокращать три этажа до одной лестницы - не утратила.

А снилось, что гуляли по Тарусе... правда, там были яркие автобусы, лёгкокрылые самолёты, кукурузные поля, красные дома с белыми статуями соцреализма и ещё чего-то прекрасного, но... я и такую Тарусу во сне полюбила, а мама покачала головой на моё предложение сходить к "утонувшему мальчику" и на кладбище: - Нет, бабушка там одна, - и мы пошли на автобус.

Другой сон был о Кристине из Берна, которая почему-то говорила на сносном английском, вместо французского: - О, Анна! Расскажи, как ты жила все эти годы!
-Самым главным, пожалуй, был фильм "Сезон орфографии", - говорю. Говорю, и никак не могу перестроиться от привычки думать пр-русски, переводить на английский и адаптировать для немецкоговорящего окружения. От этой тройственности всегда начинает болеть голова.
И проснулась от мучительного чувства, что неупотребляемые английские фразы за последние лет пять окончательно потеряли свой каркас, и рассыпаются подобно скелету без позвоночника.

После потери очередной серёжки я с опаской решила, что главное, кажется, скелет уже не растерять - бог с ним, с языком, какими-то прежними добродетелями и неудобствами.

Август тает, как мороженое, капающее белыми каплями на асфальт, и я с ужасом смотрю на неуклонную женщину из стихотворения с тем самым замасленным как янтарь календарём в руках, на которую я боюсь смотреть: там близится край мир и начало учебного года, которого я не заслужила, ибо по слову Мастера, такие не заслужили света, но заслужили покой.
И чтобы не обрывать третий месяц Леты так трагически, вспомню свою старшую сестрицу, которая кончила свою педагогическую поэму так:
- Чтобы я осталась работать в школе? - да ни в жисть. Я ж какого-нибудь ребёночка пришибу нахрен.

Сама я была близка к этому состоянию в июне, но бросалась на все одушевлённые и неодушевлённые предметы в пределах досягаемости. Теперь у меня в подчинении одна бабушка да несколько друзей, которых я мучаю с неослабевающим упорством, получая от этого какое-то извращённое удовольствие, граничащее с местью за то, что не пишу (а эти претензии, как известно, только к небесному нашему автору, который в этом году меня почему-то оставил, и отсюда все мои неудачи).

Надо сказать, что какого бы я не была невысокого мнения о педагогических талантах сестры своей, в институте я встретила девушку, которая говорила о ней, как о своей учительнице, с искренней любовью и неподдельной нежностью, что меня удивило так, как ничто за четыре года обучения.

И если раньше текст, мне казалось, держался на любви, то теперь я понимаю, что одной любви для текста недостаточно... он держится на цементе крепче любой любви: на обиде, мести, ненависти, крови, слезах, ярости, смехе, молодости, недосягаемости, невозможности, отвергнутости и той светлой печали, которая рождается именно из этой адской смеси обиды и невысказанности. От той упоительной сладости, которая от той чрезмерной раздражительности войной ли, яростью ли... но не тишиной. О, ни в коем случае не тишиной.

Венок сплёл мне Филибер и занёс к бабушке, чтобы мы не очень страдали в отсутствии красоты:




Tags: "друзей моих прекрасные черты", "измученная жрица", "умиротворяющий бальзам", "усталая колдунья", o mummy mummy blue, моя семья, неизбежные флэшбэки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments