Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

"ведь кости тех солдат ещё не побелели в Сен-Готарде, под Чёртовым мостом той непонятной смерти"

Добила "Русскую швейцарию". И все пять сотен страниц свелись к одному всепрощающему Розановскому: - "И зачем швейцарцам музыка? поэзия? литература? у них такие красивые озёра... Зачем швейцарцам душа? - она у них растворена вокруг".

И какая-то боль и обида за старого Суворова, который тщетно пытался воодушевить этих земных крестьян на поход - идти освобождать Цюрих от французов. И ни один за ним не пошёл... ни один. И как он валялся в ногах у других полководцев и плакал, узнав о том, что вторая армия - под Цюрихом - потерпела поражения, а они не успели с ней соединиться, и переход через Альпы не имел никакого смысла - разве что четырнадцати тысяч человек осталось десять. Но ведь нельзя идти назад - значит, нужно идти дальше - через перевалы, воевать опять, а возвращаться в Россию через Австрию, попутно обещая старостам разорённых деревень, что Россия выплатит убытки. Но императора через пару месяцев задушат, а Суворов умрёт.
Странно представить офицеров, которые сняли шарфы и связывали остатки моста замёрзшими руками, который французы разобрали в Сен-Готарде... и грязных казаков, нападающих на огороды как голодная саранча.

А письма всех выдают с головой - если у Герцена в груди стучал набатом "Колокол", то у кому-то яблоко Вильгельма Телля стучало лишь по голове; а цепи Бонивара соблазняли к тому, чтобы нацарапать своё имя в Шильонском замке.

И если Набоков сорвался со скалы близ Давоса, когда летел за бабочкой, а Достоевский всё пишет из Женевы: "Аня, какой я скот, я опять всё проиграл подчистую...", то Толстой всё о бабах и о бабах... нет, я серьёзно - я всё время хохотала, когда читала его впечатления от Швейцарии. Зачем-то прихватил с собой ребёнка (чужого), чтобы протащить его через горы, наблюдать его юношеские свежие впечатления и записывать. Где-то на пару дней тех впечатлений Толстому хватило, чтобы плюнуть и начать писать свои.
И закрыв глаза, представляю старого Толстого времён киноплёнки, Ясной Поляны, лаптей и бороды, тащащего на верёвке упирающегося мальчика, который впоследствии стал не толстовцем, как ни странно, а каким-то офицером конной гвардии полка-бла-бла-бла...

-И только Льва Николаевича ты, Аня, жалеешь! - воскликнула Лена.
-Ну... я его просто люблю. И всех тех - они же уже умерли, и такие понятные, как будто все они - безумно талантливые дети одной матери. Им же было плохо - они себя казнили, всех остальных изводили и, самое страшное, всё прекрасно понимали. И даже меня - через сотни лет, и даже мою исступлённую нелюбовь к Швейцарии заранее прочувствовали и описали.
И мне казалось, что на любовь к нежеланной и незнакомой стране нельзя рассчитывать, а потом оказалось, что даже к желанной и долгожданной - тоже нельзя. Потому что и её не удаётся полюбить... и я, в отличие, от великих писателей и не знаю - м.б. и любовь к языку ни в одной не спасёт?..

И если Швейцарии нельзя простить ни красоты, ни холодности, то и в Швеции было холодно, и это объяснило мою к ней холодность; на Балканах чем западнее - тем легче, чем восточнее - тем хуже, т.к. есть заунывные вопли муэдзинов, которые нагоняют тоску, а именно её и бежишь...

Так нельзя простить нелюбовь к себе, которую очень не вовремя сменяет обратное чувство, так нельзя простить любовь, которую когда-то сменила нелюбовь. Единственное, что можно простить и принять - равнодушие. Так страны проездом - отмеченные пропускным пунктом и оформленные шенгеном - вспоминаются необременительным романом без тяжких последствий.

И единственная страна, которую я люблю в здравом уме и трезвой памяти - зима.

Так, в Тарусу, мне всегда хочется поехать к маленькой Марине Цветаевой, так я не заметила, например, Владимир, потому что мы ездили туда к живым людям.

Так любимое место всегда одаряет тех, кто разделил его с тобой - так иногда - через купола, быстрее тёмные реки, затянутые льдом, изморозь оград, ветки яблонь, решётку пруда, гул метрополитена, привокзальную площадь, музейную витрину удавалось кого-нибудь по-настоящему полюбить - хотя бы на пару часов...

И если любимым не прощаются места рождения вроде городов типовой застройки, то для друзей делаются исключения: так я люблю Засолье Убийское, Старо-Сталино, предместье Болотское микрорайона Адского, Синюю Нюшину гору... м.б., потому что только их люблю через настоящее?..

Откуда эта запутанность в трёх русских временах? - радует, что система времён со старославянского значительно опростилась... а в английском мне и вовсе не выжить. Прожив почти всю жизнь под звучание немецкой чуждой речи, не знать, сколько времён в немецком языке - как можно?
И почему я ни за что его не полюбила? и почему я никогда его не полюблю?
Но только там увидела впервые, что не люблю я прошлое своё, и потерять его не жалко мне отныне, поскольку будущее всё-таки моё. По возвращении мне ясно стало, что прошлого уж не существовало, а будущее я не полюбила, как будто на него я не успела, как будто безнадёжно опоздала и пару лет я где-то проглядела. А вслух здесь ничего не изменилось - и люди те же, и наряды тоже, и как бы ни хотела их оставить, не позволяет всемогущий Боже. И раз в году пытает нелюбовью как будто вновь Толстого в швейцерхофе, как Штейнера примерно где-то там же, как Белого в объятьях пленных духов, и Макса в Новевом ковчеге с ним же. И вовсе не Тургенева я Ася, чтоб так безропотно по дереву строгать, но покидая ненавистный Базель, обидной невзаимностью страдать.
И обходя потом подальше Дорнах, уехать бы куда-нибудь в Лозанну, увидеть ангелов полёт там горний, но разрыдаться там придётся Анне. Спуститься с неба где-нибудь в Люцерне, как духу хмеля где-то в пивоварне, и сесть на поезд, поезд в Беллинцону. Там Аристотелю Фиораванти пригрезился собор Успенский - он повторил всё те же очертанья, ну, а крестьяне повели себя по-свински; и как ни пел там граф им Италийский, французы всё же им родные братья, а может, просто побоялись дурни, ведь кости тех солдат ещё не побелели в Сен-Готарде, под Чёртовым мостом той непонятной смерти. И подвиг тот бессмысленен и странен, и он остался вовсе там непонят, но отчего-то той победой ранен французский граф воспоминанья гонит.
Мой италийский князь попал в опалу, и умер от тоски, хандры, простуды, и ни одна слезинка не упала у императора после после такой победы.
Tags: once upon a time..., неизбежные флэшбэки, свидетели, славянский дневник, стихия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments