Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:

"Почему не спросит: тебе всегда так сильно хочется умереть?"

-В "Король говорит" такой саундтрек хороший, - говорю.
-Да, - соглашается Филибер, - Бетховен вообще неплохой композитор.
(вместо эпиграфа*)


* - а всего-то надо было выпить с Ярославной в пабе, чтобы так попёрло - а говорят: "вдохновение, вдохновение!..": - Тебе в Цыцыкаре открылась тайна бытия? - напряжённо спрашиваю.
-Нет, но Петя мне редко пишет. А Володя и Женя - часто. Как там Филибер? Как море?
-Никак. Я думала, что в Дыдыркое ему откроются горизонты...
-Они и в европах не откроются.
-Да, только мне в каждом гадючинске порталы в другой мир открываются - надо бы как-то уже прижаться и сидеть - октябрь уж наступил...

Дни, проведённые с Лучшим Другом, действуют умиротворяюще: ну кто ещё надёргает мне перьев из хвостов уток и куриц?..
И когда мы сидели за столом, в темноте которого отражалось солнце, скользящее сквозь высоту окна и ширину подоконника, а снаружи шли обычные люди, которым я втайне завидую - у них обычно есть дети в розовом в голубом, и все они исполнены жизненной бодрости, необходимой, чтобы не сойти с ума.
-Кто это? - кручу в пальцах трамвайный билет.
-Золотая дева, бегущая по волнам на изумрудном фоне, - ответ. - Это герб города, куда мы с Лучшим Другом выбрались, и Лена это ехидно прокомментировала: - С Аней никогда не знаешь: кто на этот раз? он? она? оно? или... очередной Козельск.

Иногда я, впрочем, становилась серьёзной, когда описывала Лучшему другу, какие-то то сугубо исторические вещи, вспоминала кавалейрийские части на месте Майска, какие-то стойла, коновязи, будки, - словом, всё, что хранит моя услужливая память; выдавая за своё - что мне тот мёртвый городок с заколоченным вокзалом, мимо которого я много лет езжу?..

Иногда молчала, т.к. в памяти всплывали снимки памяти - вот столовая-ресторан "Баргузин" - но на её месте торговый центр, и тут же внезапное воспоминании - моя рука на перилах - таких, как в нашем ТК, - и вся эта бетонная крошка на стенах и т.д. - словом, проявляются в такие моменты незначительные воспоминания, которыми я страшно дорожу, которые иногда помогают выцепить ещё что-то...
У Агаты Кристи есть роман про Гвинни... или какое-то подобное имя. В общем, про молодую женщину, которая приехала в Англию из Новой Зеландии, купила дом и... вспомнила, что жила в этом доме когда-то (сперва, разумеется, нашла у себя все признаки психического нездоровья) - оказалось, что отец её женился и какое-то время провёл на родине... всё это ей на пальцах объяснила мисс Марпл, и тогда стало понятно, откуда эти озарения, что обои в этой комнате были в маках и васильках - стоит только ободрать последние наслоения...
Вот так и каждый мой Козельск подсовывает мне очередной кусок фотообой...
Так золото на голубом: на голубой лавочке лежат груды осенних сухих листьев, перемешанных с сажей... с этих лавочек я прыгала, разувшись в груды опавших листьев. У той лавочки нас и подстерёг дедушка-алкаш, который изловчился и поцеловал мне руку в перчатке, а Л.Д в ужасе спрятала свои за спину, зато дала ему денег, чтобы дедушка нас покинул.

С этими городами детства связаны и первые осознанные чувства, предопределяющие существование (к сожалению, не всегда): так мама уговаривает меня в детском мире купить осенние ботинки мехом наружу. Они напоминают мне собак типа Рэсси Электроника - такие... в сосульках (игрушечная Рэсси живёт у меня дома, но... кудрявая и голубого цвета - у неё был жёлтый капроновый бант на ухе - ещё один фрагмент воспоминаний).
В общем, мама убеждает в том, что ботинки красивые, а мне они почему-то не нравятся. Мямлю, упираюсь. Совесть при примерке не позволяет соврать: "малые!", и мама раздражённо тащит меня прочь. И в течение дня неоднократно эти ботинки поминает, и я понимаю, что рано или поздно скажу: - "Ладно. Давай вернёмся и возьмём их". И тут же умру от чувства собственного великодушия, своего благородства, своей доброты, совестливости и жалости - к себе, к нелюбимым ботинкам, к маме и ко всему миру в придачу.
Но пока тот момент кульминации великодушия не наступил, тяжесть лежит на языке и сердце. Мысленно ты уже смирился с теми ботинками, но всё оттягиваешь неизбежное - так, возможно, у алтаря язык просится сказать "нет", так с облегчением улепётывают из музыкальной или художественной школы, так признаются в нелюбви к супу, так, мучаясь, отказываются от предлагаемого уродливого платья, так соглашаются на всё вышеперечисленное, заведомо обрекая себя на какое-то заведомо предрешённое существование: с нелюбимыми вещами, едой, обстоятельствами образа действия. И как соблюсти ту разумную меру между виной, уступкой, вседозволенностью и непререкаемостью? - так втайне надеешься устыдиться и чему-то выучиться - если не в музыкальной школе, то в повседневной.

Зато - как награда - видится и другое: твёрдый и неудобный медведь (такими игрушками можно убить, но в их твёрдости, согласитесь, тоже что-то было). Медведь сидит рядом, его лапы патетично воздеты к небу, а вместо рта - кровавый тряпичный лепесток. Рот развёрст, лапы подняты, глаза вытаращены. Но медведь вызывает симпатию, ибо издаёт звук вроде сытой и злобной отрыжки, если его тряхануть совсем уж непочтительным образом. Двугодовалая я, твёрдый игрушечный медведь - оба сидим на одном диванчике, и медведь кажется не многим больше.
И не будь этих вещественных доказательств бытия - что было бы с памятью? - ведь даже мне не сохранить, не удержать, ни зацепить, ни нанизать - ведь нечего нанизывать в какие-то периоды? - так археолог спокоен, ибо привязан в этом море и в этой пустыне обломками крито-микенских и других цивилизаций, он даже может поместить их в музей. У меня же нет ни музея, ни таблички, ни чёткой системы выстраивания экспонатов, но есть целая система обессмерчивания нелюбимых ботинок, твёрдых и неудобных медведей, коротких встреч, чужих детей, четырнадцати связанных мною шарфов (один недовязан, т.к. коммивояжеры не завезли в город патроны, сухари и сиренево-лиловую шесть марки "Норд"), десятков двух-трёх сшитых тряпичных кукол с вылинявшими лицами; говорливых девушек, нетрезвых старичков, полуумных старушек, сильных и скучных молчаливых мужчин, некрасивых и развлюблённых женщин увядающих лиц, омертвелых листьев, втоптанных в серый и пыльный асфальт, золотых берёзок на голубом фоне, золота, золота на голубом, китов и китоев, "опоясанных тайной печальной", светит месяц, светит ясный, - пробормотала голубая медведица Маруся у Токмаковой... а яшмовый рыцарь уронил забрало, чтобы не видеть:
1) Девушка, у которой губы
выразительней, чем глаза
2) Мужчина, у которого руки
умнее, чем лицо
3) Бомж. Святой Франциск
его бы поцеловал
4) Ребёнок с плохими зубами
5) Дальше, я знаю, - ты
Но боюсь на тебя смотреть
Вдруг я тебя не люблю.

Вера Павлова

Tags: o mummy mummy blue, город N, чужие слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments