Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

"Уже отсвет Рождества чувствовался на снежных улицах..."

Трамваи ходят редко, и больше десяти минут на морозе простоять трудно. Пошли пить чай в "Говинду". Там дают имбирный, жгучий - по пятнадцать рублей. Мы обрадовались, согрелись. Я ела фаршированный перец, мама - пирожное-пирамидку, политое помадкой, с ягодкой сверху, и надо всем - запах медовой муки и семян кумина... и ассоциации лишь с фраевским мёдом кумона и Куманским Халифатом. Пирожное мама доесть не успела даже с моей помощью - мне нужно было бежать на семинар; поэтому сунули его в мешочек, мешочек - в сумку. На секунду я смутилась, что кришнаиты меня побьют за внешний вид, но увидела несколько меховых шкурок на вешалках - успокоилась (да, грешна... ношу на себе убитое животное и уже три года не мёрзну - а всё детство зуб на зуб не попадал).
На улицах - по-прежнему - наледеневшая чёрная корка, вздыбившаяся "шубой", поэтому тротуары превратились в сплошные колдобины, рытвины и опасности.
Сверху это каждое утро присыпается тонкой посыпкой - смесь пудры и ванилина - но столь тонким слоем, что к обеду - и следа не остаётся, а утром, когда иду на работу - кристаллы снега ещё вспыхивают на ослепительном победном солнце, которое зимой поражает своей силой, ибо к обеду начинает пригревать лицо, а не только слепить.

Срезала тут путь из школы по магазинам (удобство моей работы ещё в том, что - три остановки на троллейбусе, если не лень дойти до парка, а обратно вообще хорошо пешком, если нужно нырнуть в густую толпу добытчиков, высматривающих подарки) - через подворотню. Единственную, достойную упоминания в нашем городе, - как считаем мы с Филибером.
Там всё также сиротливо завывает ветер, раскачивая грязные китайские фонари, пытаются развернуться машины, буксуя во льдах, а невесомые снежинки тихо опускаются в проём между аркой и бывшей портновской мастерской. Арка вторая оказалась закрытой на цепь с замком, но я пролезла между ворот, слегка зацепившись рюкзаком и надорвав лямку. Высунула нос на оживлённую купецкую улицу и с удовольствием отметила всю эту морозую кипящую жизнь: безногих нищих, которые как-то передвигаются по этому льду, всех этих многочисленных попрошаек, которые проводят столько времени на морозе, хотя я не могу выстоять и десяти минут, превращаясь в студень, всех этих мотыляющихся старух, детей с замотанными ртами, торопливо бегущими родителями, тащущими детей на буксире, молодыми прекрасными девушками в капроновых колготках и на шпильках, один вид которых заставляет меня дрожать всем телом; рекламам на запотевшем стекле "ив роши" с мандаринами, присыпанными искусственным снегом; тёпло-красные тона благородной рекламы одежды, скрывших фасад двухэтажного особняка, но не особо испортившая вид... чумазые нимфы-барельефы на "вернисаже", в окружении орнамента из скрещенных молотков... у девиц-нимф на лицах осело столько сажи, что вид у них крестьянски-пролетарский. Качающиеся фонари с завитушками над крылечком прокуратуры - бывшего дома терпимости; общее чувство вовлечённости во всю эту сутолку дня и вечера, - какой-то случайный фейерверк, виденный мною вчера из окна автобуса, а стоящие рядом девушки предположили: - день рождения Деда Мороза? - пока весь автобус сдержанно гадал: - Какое сегодня число?
А ракеты взлетали в чёрное небо, спадая вниз серебристо-белыми медленными водопадами, и бледные отсветы ложились на мертвецки-бледные лица людей, которые напоминали пассажиров "Титаника", а вовсе не корейского грязного автобуса, везущего нас от реки до берега, от берега до реки - и обратно - кругами.
В общем, там был какой-то красивый фейерверк, а не то скромное нечто, что бывает на 9-ое Мая, когда ты спеицально туда приходишь - раз в несколько лет, чтобы ощутить праздник.

От того, что снега мало, город местами гулкий, грязный, какой-то голый и... неприкаянный. Каблуки гулко стучат в каких-то тёмных переулках, откуда ты выходишь на залитые светом пространства, выдыхая пар - по утрам уже минус двадцать семь, и это не предел ноябрьских возможностей. Но ещё можно носить высокие зашнурованные ботинки, сделанные в Питере, каким-то образом попавшие сюда в огромной коробке и в море шуршащей кальки; они хороши для гулких пространств брусчатки, - и в Питере в них было удобно, как может быть удобно следопыту в путешествии. Здесь я ношу их по привычке, возвышаясь надо льдом и событиями на пару см выше, чем мне отмерено природой, радуясь, что их ещё можно носить, но серебристую цвель колготок скрывать уже до марта... в Питере я наслаждалась теплом и разгуливала в тонкой многослойной юбке, которую радостно закручивал северный ветер, здесь же юбка отправилась в шкаф на неопределённый срок.

Читаю Елену Ржевскую (переводчицу), которая дошла до Берлина и до бункера Гитлера, и такой прекрасный у неё дневник - со всеми мелочами девочковой жизни на курсах военных переводчиков - с простодушной Анечкой, Дамой Катей, активисткой Зиной, мистификаторшей Никой; с историей города Ржева, который был "кинжалом, нацеленным на Москву", с немецким языком, который мне всё также загадочно недоступен и чужд; но какое яркое воспоминание, связанное с её записями, сверкнуло в мозгу - это был день, когда я оказалась в немецкой деревне, где жили преимущественно пожилые люди - и все они собрались на восемьдесят восьмом дне рождения Ома-Мутти, и я вдруг вспомнила, что им мне полагается говорить, пожимая руку, не "Грюсс Дихь", а "Грюсс Готт" - всплыло со школьных уроков - и в эту же секунду пришло пронзительное понимание: - я же вижу бывших фашистов - детям расскажу! Хотя именно в этот момент ты понимал, что это не те сухие немки, которые всегда почему-то норовят бросится на тебя с объятиями, под влияниям русофилии; это именно внимательно настороженный взгляд из-за стёкло очков, когда тебя представляют, обоюдная неловкость, и моя торопливая попытка побыстрее куда-нибудь сесть и найти ребёнка, чтобы с ним заняться и поиграть, - чтобы быть при деле. В результате, ребёнок нашёл меня сам, когда я с тайным облегчением ушла под вишнёвое столетнее дерево, где опустилась на землю, прямо за широким стволом, скрывающим от меня дом, увитый плющом, где были тусклые фотографии в рамочках, на них были сплошь военные, их кружевные меренговые жёны, киндеры... В тот день у меня была экскурсия с детским садом, приступ тахикардии, выпитые забродившие вишни накануне, в которых налили чистейшего спирту, тридцатипятиградусная жара и... встреча с ещё живыми фашистами была апогеем праздника жизни.
И тут же накатывает и накрывает другое воспоминание: дробный топот копыт, дробь шрапнели, брызнувшей по мостовой и шёпот: немцы!.. Петлюра!.. Совершенно случайно, в очерках и фельтонах, нашла у Булгакова рассказ о том, как была написана "Белая гвардия", как ему тяжело и страшно снился чёрный парк за спиной у заснеженного Владимира, как он отчётливо видел изморозь на его кресте, как убивали портного Фурмана, как кровь заливала ему глаза, как потом он оказывался в тёплой и светлой комнате, где его брат с простреленной грудью стоял возле пианино с нотами "Фауста": - Рана твоя зажила?
-О, совершенно!
-А лёгкое не затронуто?
-О, какое лёгкое!..
-Тогда спой каватину!

И рядом сидела Софочка из далёкой жизни, когда он водил Софочку в кинематограф, и снег скрипел, и Софочка хохотала, и нет уже никого - ни брата, ни сестёр, никого, кроме меня, умирающего от разрыва сердца на диване, в Москве, в 23-ем году. И настороженной тоскующей кошки, которую совершенно трезвый человек в их дворе пнул ногой в живот, и кошка родила двух мёртвых котят, но не издохла, а ожила у Булгакова в комнате, но осталась жить, и приходилось покупать ей мяса на гривеник, а ещё та повадилась рожать трижды в год, всегда страшно, всегда мучительно, и нужно было ей помогать, а потом пристраивать куда-то котят, умильно заглядывая всем в глаза. И тут он решает, что кошку надо отдать соседке Мурочке - начинает писать завещание, добравшись до стола, в котором безуспешно и тупо ищет бром, одёргивая себя: - умираю от разрыва сердца... какой, к чёрту, бром? так, за писанием, завещания, почему-то написался роман.
А утром начинались объяснения с бабкой Семёновной: - Опять светик горел?
-Для ночей электичество и предназначено.
-Да мало ли, чем вы ночами занимаетесь? теперь не царское время!
-Червонцы печатаю фальшивые...
Потом, как полагается, появился редактор, похожий на чёрта, который неожиданно роман напечатал, и вся эта зима, пустота и тоска обрели и свет, и смысл, и силу, которая до сих пор тревожно и непонятно бередит что-то такое, чему нет названия, ибо это не память, и не душа даже, а какая-то память сердца, ныяющего в пустоту - м.б., из прошлой жизни, когда тревожные сны заставляют человека просыпаться в четыре утра с твёрдым осознанием смерти, подступающей к горлу, и словами эту тоску, зиму и войну не передать. Только почувствовать, когда странные и непонятные слова проникают в детскую голову смутными образами:

"Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире -
Владимирской горки. Кирпичные дорожки и аллеи были скрыты под нескончаемым
пухлым пластом нетронутого снега.
Ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоила зимою многоэтажного
массива. Кто пойдет на Горку ночью, да еще в такое время? Да страшно там
просто! И храбрый человек не пойдет. Да и делать там нечего. Одно всего
освещенное место: стоит на страшном тяжелом постаменте уже сто лет
чугунный черный Владимир и держит в руке, стоймя, трехсаженный крест.
Каждый вечер, лишь окутают сумерки обвалы, скаты и террасы, зажигается
крест и горит всю ночь. И далеко виден, верст за сорок виден в черных
далях, ведущих к Москве. Но тут освещает немного, падает, задев
зелено-черный бок постамента, бледный электрический свет, вырывает из тьмы
балюстраду и кусок решетки, окаймляющей среднюю террасу Больше ничего. А
уж дальше, дальше!.. Полная тьма. Деревья во тьме, странные, как люстры в
кисее, стоят в шапках снега, и сугробы кругом по самое горло. Жуть.
Ну, понятное дело, ни один человек и не потащится сюда. Даже самый
отважный. Незачем, самое главное...".

(М.Булгаков)
Tags: время года зима, чужие слова
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments