Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

Categories:

"Сердце в плену не способно на шалости: если не хочешь потери - молчи"

Опоздавших не ждут. Им без нас хорошо.
Кто из нас станет первым, кто сможет сказать:
- извини, я остыл?
(Диана Арбенина)


Слои снега нависают над нами с угрозой с крыш. Шутка ли! - метель уже неделю завывает. Хотя... не скрою, что рада этим бесконечным снегам и сугробам в человеческий рост, ибо боюсь лишь черноты, льда и грязи, которые неизбежно сопутствуют февралю. Ибо уж если "февральский ветер ворвался в твой дом" - будь добр приготовься к тому, чтобы ему противостоять - и внешне, и внутрене.

Когда мы шли из ТЦ "Карамели" вверх - прошли мимо пары деревянных домиков - уцелевших - и я сунулась с открытые ворота, чтобы оглядеть картину раззорения. В сумерках она представла ещё более пугающей, чем при ярком сиянии снегов. Выбитые стёкла, переплёты окон, отражающиеся на противоположных стенах (комнаты совершенно пусты), полуоторванные ставни, поскрипывающие на ветру.
Невольно чувствуешь себя Скарлетт О'Харой (только на шесть лет старше), вернувшейся в Джонсборо, где раззорённый край. До Тары ещё далеко - она уцелела (в сознании Скарлетт), но всё привычное с детства - нет.

Во дворе - на дорожке лежали три черепа. Я опознала череп козла (козы?) по рогам и челюсти; два других - были головами телят, один явный, другой - уцелевший фрагментарно. Поскольку свет был только от одинокого фонаря, прилепившегося у бывшего завода "Эталон", у стены с розовой кафельной плиткой, выложенной буквами: "труд в СССР - дело доблести и геройства", а ещё - от дома напротив и скользящих мимо трамваем - страшные тени ходят по тёмным обшарпанным стенам, жжёным, крашеным... В раме, которая на уровне моего лица, остатки тонких осколков

И вся эта картина разрушения с завывающим ветром, который самозабвенно мотает... о нет, не жестяной фонарь, но сетку для несуществующей электрической лампочки, а также мохнатые ветки лиственницы, которую ожидает топор, - наилучший образ (верно схваченный!) того, что происходит со всеми нами, когда мы ещё в точке вершины, но наперёд можем предсказать будущие координаты нисхождения по графику (мы не можем представить - даже вообразить - амплитуду колебаний, градус кипения, хотя... температуры будут ниже, а перепады - даст Бог - мягче, чем резче, чем в переходном возрасте).

Именно с этой точки вершины, не озирая окрестности, но обводя их любовно глазами, - можно на какое-то мгновение исполниться и отчаянья, и усталости, и стаха, и горести, и надежды, чтобы приготовиться к тому, что ждёт впереди, и убедиться, что: "нас запомнили все, нас запомнили все, ты верь...". И даже, если никто не запомнил, - всё равно подумайте и утештесь.

А вообще это всё зима, всё ветер, - как нервно написала Сонечка Голлидей Василию Качалову. Перебирала вкладки и выпали заложенные "Цветы для Элжернона", а это единственный рассказ, над которым я начинаю рыдать так, что у меня стучат зубы. Почему-то я решила прочитать его позвонившему Филиберу, добавив и ему слёз и мировой скорби.
И чем старше я становлюсь (и со мной растут и Чарли, и Элжернон, но никак не интеллект) - тем больше сомневаюсь: я плачу над ними, над миром, над кем-то, над собой, или над тем, что не всем, кого ты любишь, был бы понятен этот текст?..
Или - скажи уж проще - над тем, что если я не пишу, то погружаюсь в сонное оцепенение, как и большинство людей в месте этом, занесённом снегом и забытом Богом. Но если мне не пострадать - мне ничего не написать? и что "талант не смесь всего, что любят", а скорее - яд против того, что любят.
Но чем дальше, тем больше понимаешь, что "иногда осколками цепляет зрителей", что страдая во имя писательского долга, которые стучит в серце пеплом сгоревших иркутских развалюшек, а то и воет февральским ветром с детства, - ты непременно действуешь на судьбы всех окружающих.
Если можно гореть рядом с таким неглубоким озерцом таланта, который дремлет в неубиенном горе-писателе (и горе-учителе), то я сочувсвтвую всем близким поэтов... И над этим-то я бы тоже всплакнула, но тут рассказ кончился, и я перешла на детей и погоду, цены на овёс и виды на урожай.

А вообще у меня просто (нет, т.е. не только метель и луна) комплекс Ахматовой: я купила перчатки, и они... она? оказалась... одна. В упаковке. А магазин, в котором я их брала, ликвидировали. Завтра пойду в другой подобный... ларёк? - собираюсь швырнуть им одинокую перчатку на прилавок - авось полегчает... Да и ветер когда-нибудь поутихнет. И исторические кварталы наконец доломают, чтобы не занозили. Да, и мама мне шарф купила с розами! - розовыми. И я себе купила четыре пары новых серёжек - легче не стало, но, м.б, со временем...

И беда-то только в том, что всё у неё есть. Сегодня обсуждали синдром пожилой женщины - что все они почему-то (после определённой возрастной черты) грезят о внуках, а я возьми и простодушно ляпни, что в молодости обычно хочется денег, душевных бурь и дешёвых вин, а не детей...

Лучший Друг опять собирается ехать куда-то - покорять очередной дальний север, и её я ещё хоть как-то способна понять. И раз в году пытая нелюбовью как будто вновь писатель в Швейцерхофе, как Штейнер - и примерно где-то там же; любя, как Белого в объятьях пленных духов, и Макса в Новевом ковчеге с ним же. И вовсе не Тургенева я Ася, чтоб так безропотно по дереву строгать, но покидая ненавистный Базель, обидной невзаимностью страдать. И обходя потом подальше Дорнах, уехать бы куда-нибудь в Лозанну, увидеть ангелов полёт там горний, но разрыдаться там придётся Анне.

Словом, я не готова любить никого ни в болезни, ни в бедности, ни в скуке, которую навеяла на меня метель последних дней. И взрывоопасную мысль эту нужно направить туда же, куда и чрезмерную активность Сейди-Кейт Килкоин из 1-го класса.

P.S. Нет, честно ведь хотела без работы в конце обойтись...
Tags: o mummy mummy blue
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments