Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

"Нам с тобой станет лес глухой стеной..."

"и неясно, где обида, где месть,
и мне не нравилось то, что здесь было,
и мне не нравится то, что здесь есть..."
(В.Ц.)


Как бледная христианская немочь я провела день. За писанием характеристик, раз топором мне не порубать ничего - моя прабабушка как-то в воскресный день рубила двора для стирки и... оскальпировала себя слетевшим топорищем. Деревенский фельдшер хорошо её зашил, но мама всегда помнила эти шрамы и наставления прабабушки: - не работать в церковные праздники, ибо у Бога дней много...
Когда я вышла в магазин, то удачно нашла в мусорном контейнере шляпную картонку. Деревянную, прочную, круглую, практичную. Её, наполненную медицинскими банками, выбросили дети, ни родства не помнящие, ни истории не чувствующие, а я и рада.
Шляпная картонка вымыта (она так прочна, что не пропускает воду), осталось обмазать её пва и оклеить декоративными салфетками, чтобы придать ей винтажную прелесть.

О, Филибер тут заявил: - Давай, когда пойдём фотографироваться, я тебе волосы распрямлю?
-Э... зачем?
-А потом опять завью, чтоб красиво было.
-А я рада, что мой будущий муж от меня такого никогда не потребует, - заявила я.

А Филиберу всё-таки нужны модели, втайне неуверенные в себе, чтобы придать им форму.

При этом я мало думаю о собственных шляпах, которые безжалостно свёрнуты и сунуты в отделения контейнеров от икеи, вставленные в мой платяной шкаф. В картонку я бы положила те чужие письма, что "тлеют в чужом дому" - без надежды, что кто-то так позаботится о моих собственных, ибо для меня они обесценились до нуля, поэтому судьба их волнует меня меньше исторической достоверности чужих.

У меня около восьмидесяти пяти детей, и каждого их них нужно охарактеризовать так, чтобы родители этих детей меня не слишком ненавидели. Хотя сама я бы не питала тёплых чувств к кому-то, кто подумал бы дурно о моём, собственном, а уж тем более, осмелился бы критиковать его.

И несмотря на то, что каждую горькую пилюлю я безбожно подслащаю посулами здоровья, счастья и успеха, но иногда я - на шестом году работы - вдруг откровенно желаю самой себе, открытым текстом, терпения в конце этого сочинения в свободном жанре, которое должно ранить менее, чем оценка в виде цифры, ибо все мы более ранимы, чем существа из государственного мира.

Впрочем, сегодня я шла по улице, где три девчушки-гопушки, нетрезвые в виду светлого христианского праздника (а может, в память о "всех кораблях, ушедших в море", или застрелившимся Маяковском, - просто они сами не знают), заковыристо обматерили меня, мой внешний вид и землю, которая меня носит. Они сперва так веселились, но после я просто обернулась и послала им вполне учительский взгляд, который бы не одобрил Сын Божий, т.к. веселье их разом обрезало. Сама я побрела дальше, соображая, как помягче обойтись с Петей, от которого я хочу не английского языка, упаси Боже, а просто человеческого отношения к людям... и как бы я хотела донести только одну простую мысль: быть хорошим человеком важнее, чем знать любую из школьных дисциплин...

А если отставить работу в сторону, то с каждым годом всё больше убеждаешься, что чем дальше - тем "одиночее", ибо нет тех, кто бы мог разделить твою жизнь дольше, чем на несколько лет. Все окружающие меняются, но кардинальная смена их интересов не ранит, как ранила бы в пятнадцать-шестнадцать лет, не вызывает ни досады, ни раздражения, как это бывает после двадцати, но вызывает лишь скрытую печаль, т.к. может и хотелось бы, чтобы и ранило, и вызывало, а на поверку оказывается, что и ранило, и злило,и горело оно только в те самые пятнадцать-шестнадцать лет, когда непременно приходился кто-то один, кто слышал ту же музыку, и это идеальное совпадение линий было ничем иным, как два сверкающих рельса, бегущих параллельно, но не расходящихся, как с возрастом и временем, а сходящемся в той далёкой грядующей тоске ли, точке, предсказанной фантазёром Лобачевским.

После эти равно (почти одно) бедренные, равноправные и равносторонние тела, движущиеся с одинаковой скоростью, имеющие один потенциал, встречая равные силы сопротивления, обходили айсберг с двух сторон, как два пальца или две руки, скользящих по столу, обходят препятствие в виде предмета, но не сходящиеся опять, а расходящиеся уже навсегда, уходящие в гладь полированного моря ли, дерева, каждый - к своей самопишущей ручке ли, табличке, чтобы уже никогда не встречаться. Чтобы уже никогда не опираться на "интересы", выбирая себе собеседников ли, собутыльников, собратьев, побратимов ли полюбовников, попутчиков. Ибо после разделяющего айсберга остаётся лишь чернота моря кругом, в котором каждый волен идти своим курсом, не оглядываясь, не жалея, но в минуту какой-то ночной слабости, вспоминая. Вот так.
Tags: "а я ему такая говорю...", мерцательная аритмия, неизбежные флэшбэки, свидетели
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments