Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна) (goldi_proudfeet) wrote,
Goldberry Proudfeet (мисс энни, анна андреевна)
goldi_proudfeet

В веере десяти Иерусалимских улиц, в венке трёх ворот

Читала Филиберу жизнеописание Каландаришвили. Это же просто кладезь, а не история, а весь ужас заключается в том, что и этот театрально-опереточного вида анархист, распускавший отряды в ущельях, выдавая им по девять тысяч на руки, пробираясь в Японию через Иркутск, пробираясь в Монголию с бронепоездом, топя бронепоезд в речке, взрывая пути, эшелоны, грабя банки, врываясь в Иркутск с со стороны под знаменем с черепом и костями (не путать с батальонами смерти); и этот человек, который пробирался то в костюме землемера к белогвардейцам, а в Иркутске выдавал себя за простого фотографа, а ещё успевал ездить в Москву, пить чай в Кремле, потом возвращался сюда, чтобы опять строчить из пулемёта... и он тоже лежит на Иерусалимском кладбище, на небезызвестной коммунаровской площадке, и также полузабыт, как и те сто тысяч, стёртых нашими подошвами (и моими, в том числе, т.к. я там много лет хожу просто как правильная немка - часы сверять можно).

И в то же время... оглядываясь на место, где живу я, понимаю, что центральный парк, боюсь, не самое изнасилованное место этого города. Не успела я поднять голову от всяких забот и прочих "декадентов" (так я называю любое своё ментальное увлечение) - как в декабре с моей улицы исчез последний деревянный домик, приветливо вросший в асфальт, домишко со срезанным углом по всем канонам архитектуры, образующий перспективу местных улиц... исчез и любимый дом с резными башенками - в моём детстве на них ещё были флюгера - и брандмауэр, подкреплявший дом с одной стороны... нет ни оврага, ни кривеньких яблонь, нет ни покосившихся заборов, ни собак за ними, нет ни пряничных домишек, ни старых мирных деревьев, которые приветливо выглядывали из-за заборов до самой остановки и завода (ныне, впрочем, тоже не существующего; нельзя же считать "заводом" цеха с начинкой торговых центров и плиточную надпись на сохранившейся стене - что-то "про дело доблести и чести" - как смеялись бы местные жители, если бы хоть иногда это читали). Вместо этого есть пятнадцатиэтажки, супермаркеты сети "клумба", есть "рикер", есть "сушилка", есть паб, где нет сидра, и кофейня с "фонетически пошлым названием" (как говорит моя мама) "разгулофф"; с другой же стороны есть полукружье стеклянного бизнес-центра (с другой стороны есть неизменный запах канализации, который, подозреваю, останется тут и через двести лет), на пороге которого лежат львы, как будто сделанные из пенобетона, но я предпочитаю думать, что это львы Геркуланума из отшлифованной пемзы.

И ровно двадцать лет тому назад я наблюдала, как сносили последний деревянный дом 2-ой Иерусалимской улицы под нашими окнами, прижавшись к шторе, щурясь от солнца, т.к. домов напротив ещё не было... а был деревянный кружевной дом, который методично и упорно разбивали чугунной чушкой, и был треск кружев, хруст перекрытий, трепыханье обоев, осыпание грима, штукатурки, обвал печей и труб куда-то вниз, внутрь, и каждый такой удар озвучивался тем вздохом, который издаёт человек, которому пробивают грудную клетку, и выражение моего лица в ту минуту было тупым, как если бы я смотрела обыкновенный боевик, где при мне знакомому актёру наносят удары, а он он всё вздыхает, хрипит и осыпается, не вызывая у меня ничего, кроме досадного нетерпения: скорей бы уже умер...

И непонятно для чего моя память хранит и названия аттракционов в парке-кладбище, и то, в каком порядке они выстраивались от входа от кукольного театра (когда его строили, то ковш экскаватора вместе с землёй выбрасывал на поверхность кости, разбрызгивая их веером), и то, как выглядел билет, и мои гольфы, и моя юбка, и мои сумочка и брошка; как ухало моё сердце на пароходике "Юнга", бегающем по кругу близ памятника Поджио, как я загребала носками туфель на карусели "Колокольчик", сидя в красной глубокой скамейке-на-двоих под голубым цветком; как сладостно и нестрашно было сделать круг на золотистом "солнышке", который обзавёлся годами эмблемой "чупа-чупс"... но парк начинался волшебной каруселью из "Мэри Поппинс", где детский мой глаз старался не замечать слоёв облупившейся краски на слонах, конях, львах и санках; но карусель двигалась по кругу, нужно было держаться крепко, оседлав своего коня, лететь навстречу солнцу, ветру, чтобы, если отважишься - взлететь в небо на качелях с тонкими цепочками... в один день в парке не было света, и на тех качелях можно было лениво качаться просто так... а колесо обозрения - вещь совсем недавняя, осязаемемая... мы с Филибером катались на нём в недавнем 2005 году, и если бы мы знали, что в тот год на Крите откопали статую Геры, которую, впрочем, тут же и разбили, - не спохватились бы, судорожно записывая, зарисовывая уцелевшие вазоны, полуразбитые дорожки, накренившиеся фонари (про один такой парковый фонарь Л.Д. однажды сочинила стихи, будучи в 10-ом классе)... нет, мы не спохватились бы, считая, что это всё вечное, и никуда не уйдёт, а сейчас я думаю, что после смерти отправилась бы с фотоаппаратом на ремешке именно в солнечный день начала 90-ых годов, когда в глубине парка можно было найти не только рога от съеденного лося, но и самого лося, не только иголки от ёжика - но и самого ёжика; не только головёшки от эстрады, но и саму задумчивую несгоревшую эстраду в лесной глуши... и настоящий домик бабы-Яги, в который я ежегодно забиралась, несмотря на стойкую вонь, которая там была, и выгуливала своих нынешних детей, которые ещё пять лет назад гуляли в этих ветхих избушках...
Сейчас всё это осталось в моей памяти с документальной и фотографической точностью, и я спешу это записать, торопясь, понимая, что не успеваю, как не успеваю записать даже тот день (или дни), когда мы спускались по вертикальной и полуразбитой улице Лапина (которая держала в своих лапах и зелёный шумный парк, и разбитную бойкую Преображенско-Тимерязевскую улицу с расслабленным канатиком рельс, с шумными трамваями, нанизанными и позвякивающими как стеклотара). Мы спускались, оскальзаясь в пыли, или же... почти ехали на подошвах по искрошившейся лестнице борцов революции вниз-вниз, к заветному киоску с липким и сладким "ситро", который золотился и пузырился как тот летний день, когда ты уже чувствуешь и надвигающееся громадное одиночество, и подтачивающую изнутри печаль, и притаившуюся смерть, но ещё не знаешь...
Tags: "а за тобой летят бабочки", "а я ему такая говорю...", "незачем иметь этот город без...", мой ХХ век
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments