Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

out of the sun

"что тебя по чуть-чуть убывает сейчас и здесь, как и мостовой, и вообще истории, еле-еле"

Одна русская женщина, живущая в Венеции, хорошо написала:
"Я сейчас читаю российские новости, и люди у вас реагируют примерно так же, как мы месяц назад. Они не понимают, что дело не в том, что они не боятся вируса. Для меня и для моих детей, например, он безвреден, а для моей мамы — уже опасен, как и для мамы моей соседки".

А про "не бояться", т.к. "это обман и всеобщий заговор"... вспоминаю, что в приёмном покое перед операцией "наобум" я совсем не боялась. Хотя она была внеплановая. Перед плановыми, вроде, вообще не полагается. Не боялась, но и понимала, что уже и не живу немножко - потому что примерно представляю, чем это может кончиться. И приготовилась к дальнейшему путешествию, когда надо мной наклонили большую лампу, похожую на стол в кафе - с мягким и, как модно говорить, "ламповым" светом... а потом равнодушная рука поднесла маску:
- Поехали! - сказала я мысленно, но... пока живой - лучше как-то бояться, сопротивляться и ещё немножко дёргаться. Значит, что ещё не сдался и не смирился.
Шестой класс сегодня весь урок тайком мазался "звёздочкой", - так меня достали, что я пообещала "звёздочку" изъять и намазать ей виски, т.к. голова от их воплей раскалывается.
"Звёздочку" убрали, но орать не перестали, конечно... Под конец урока поорала я, можно сказать, что сравняли счёты.

На фото ещё открытая и мартовская Венеция шестилетней давности - со скульптурой Данте и Вергилий (скульптор Франгулян), с моим любимым венецианским плащом, с гондолой, похожей на фортепиано, с водорослями и набережной Неисцелимых :



Collapse )
april

ИНЖЕНЕР "ПРО СЕМЕЙНЫЕ ОТНОШЕНИЯ"

Базаров пришёл с коробкой раффаэллок, и я тут же спросила про Лапенко. Базаров зафыркал и заобижался.
Как я и подозревала: у парня свои персонажи (дед-вахтёр, спортсмен, охотник), барин из бывшей Речи Посполитой, - и они типа не такие неудачники.
Поулыбалась загадочно и ничего на это не сказала.

Ну, а Антон Лапенко пусть скажет моё любимое про любовь и отношения: в честь дня Розы и Клары (потом начну выкладывать тюльпаны-розы-ирисы-мишек!). Кстати, у нас в Новом рынке мимоза сегодня по тыщу рублей за букет. Экзотика советская! А тюлпаны по сто рублей. Ну, а в "Слате" по 29, конечно же. Но сегодня там уже остатки, и я покупала ирисы и мяту на рыночном прилавке, но с безналом, конечно. Вот, до чего мы дошли!..
В чате итальянском все с утра шлют друг другу поздравления на итальянском языке и картинки с крупной мимозой, похожей на цыплят. Что удивительно - в Италии есть 8-ое марта со всей необходимой атрибутикой. Это день бывших граждан СНГ, чтобы заманивать русских туристов в кафе и магазины, поздравляя с праздником на родном языке, - как мы шутили. И мимоза там в слюде. Да. Только продают её негры.



lily of the valley

(no subject)

Из бесполезных хобби - я много лет читаю про самоселов в Чернобыле (в области), всех этих чудесных жителей Полесья. И особенно бабушка меня поразила, которая осталась одна в селе Залесье... одинокая учительница вернулась в родную деревню, где и осталась, потеряв трудовую и безуспешно помыкавшись в чужом городе... Сложила печку себе, потом соседям... Соседи потихоньку поумирали, и она осталась одна. На фото она улыбается - как ангел - розоватым светом светится среди листьев. Нагибается - собирает "с полу" яблоки и груши. Жалуется, что на дерево уже не может залезть... Выращивает томаты, кукурузу, картошку, огурцы... Смотрю на ее веселое румяное лицо и не могу себе представить, как можно жить одной в лесу, в мёртвой деревне?.. И не одиночества бы я боялась, а именно любого хруста ветки и звука человеческого голоса на пороге.
В Швейцарии мне пару раз нужно было ночевать в деревенском доме. В большой деревне. Но дорога в том месте делает поворот, и над домом нависает чёрная громада леса. Бригитта, уезжая сказала:
-Будешь бояться - закрой дверь на ключ.
-Ага, стеклянную дверь на ключ, - хмыкнула я.
Криста-Мария бодро вмешалась:
- Но если решишь закрываться, то меня предупреди - я тоже у себя закроюсь.
У неё вход был на второй этаж с улицы - отдельно.
Утром я вышла на крыльцо и не нашла свой оранжевый зонт, купленный в Якобс маркте.
-Спёрли! - мысленно сказала я.
Потом обнаружила, что раскрытый зонт отнесло ветром в огород, и он запутался в кустах.
Нет, я не закрывалась тогда, но страшно мне всё-таки было. И в усадьбе Пундарика, в Рипарбелле, тоже ночью в лесу было страшновато, и я, лёжа на диванчике, в кухне, иногда ночью просыпалась и смотрела настороженно на белеющий прямоугольник двери - дверь была стеклянная, задёрнутая белой крахмальной занавеской... И такая милая и родная Италия вокруг, но лесная, а значит, немножко чужая... Никакие кондольери и чикатричи тут не спасут. В смысле, знание того, что так в итальянском называются подсвечники и шрамы. Мы всей группой смеемся "канделябри"!..
В общем, бабушку со светлым лицом и радиоприемником (единственная ее связь с миром) в декабре 2015-ого нашел лесник, когда привез ей дрова. Хочется думать, что она умерла спокойно - во сне.

P.S. Фото Розалии Отрошко в журнале "Вокруг света".

http://www.vokrugsveta.ru/article/249774/
teddy

(no subject)

Подумала: сколько, интересно, раз предавали этого Тузика? Ведь и эта семья его подкармливали, но он прибившийся... Как человек - сколько раз в жизни предавали, а он пристанет к очередным людям, и верит, и надеется, что это уже навсегда:
"...как вдруг из-за кустов выскочил Тузик. Он бросался на грудь то ко мне, то к сестре, громко, обиженно лая, и мы остановились как вкопанные, мы поняли: Тузик все знает. И то, что мы уезжаем в Петроград, и то, что мама и папа решительно сказали нам вчера, что Тузика взять с собой невозможно. Он узнал все по новому чужому запаху папы, по запаху ящиков и рогожи — щемящему запаху отъезда. Он знал также, конечно, что мы не возьмем его с собою, но… но он все-таки надеялся! И в день отъезда, когда мы ловко и незаметно для взрослых сунули нашего старичка в большой ящик под самую рогожу, когда чужие мужики заколотили ящики и повезли их на тачке к пристани, а мы пошли за тачкой, — Тузик деловито бежал рядом, не отвлекаясь ни на минуту в сторону. Он твердо решил ехать вместе с нами в Петроград. Мы с Муськой молчали, подавленные своим предательством, и я даже не оглянулась на монастырь, на собор, который потом столько лет подряд снился мне таким прекрасным и недостижимым. Большая лодка уже была нагружена нашим скарбом, и папа, очень худой и потный, обнимал угличских друзей и знакомых и торопил нас садиться, а мы, обняв и перецеловав товарищей, все никак не могли проститься с собакой, коротавшей с нами голодные, темные, страшные вечера в келье, и обнимали ее, и плакали, плакали…

Один из мужиков, кативших нашу тачку на пристань, спросил певуче:

— Чья собачка-то?

— Наша, — ответила я и, взглянув на дядьку, увидела, что у него круглое, доброе лицо. — Возьмите ее себе, дяденька! Только, пожалуйста, кормите. А то она умрет.

Дядька кивнул головой:

— Ладно. Возьму для ребят. Собачка веселая, чисто детская.

Он вынул из глуби полосатых штанов веревку, завязал ее на шее Тузика, а конец взял в руку.

— Ну, садитесь, садитесь, — торопил папа. — Да не ревите вы, девчонки, к дедушке-бабушке едете, в Питер!
Мы сели, и лодка отчалила. Отчаянно рванувшись к нам, Тузик залаял, завизжал, захрипел, точно тоже разрыдался. Мы заревели в голос обе.

— Ну, господи благослови, — сказала мама. — Ну, посмотрите же в последний раз на Углич, дети. Ведь сколько здесь пережили.

Я подняла лицо, распухшее от слез. Колеблясь сквозь слезы, точно погружаясь в воду, Углич стоял на высоком-высоком откосе, узорный, древний, зеленый, и «наш собор» возвышался в гуще его зелени, белый, с пятью синими звездными главами, и сумрачно краснел терем Димитрия-царевича на берегу, а немного поодаль — Воскресенский монастырь, и все это было подернуто легкой дымкой летнего зноя и колебалось за пеленой слез, и какой-то белый, нежный пух с деревьев тихонько летел и летел в воздухе. И вдруг во мне вспыхнула небывалая дотоле нежность к исчезающему из глаз городку: здесь ведь было не только «голодное время»; здесь была испытана первая, горделивая, распирающая радость походов на субботники вместе с настоящими коммунистами и комсомольцами, под пение «Интернационала», когда чувствовала, что ты совсем такая, как «большие», и тоже по-настоящему участвуешь в войне с белыми, с ненавистным Колчаком… А наша школа? А Тузик? А праздники — особенно весенние?.. И, не отдавая себе отчета в этом так ясно, как теперь, я помню — сердцем помню, как почувствовала, что что-то очень хорошее, светлое остается в Угличе, такое, чего уже никогда никогда не будет, даже в Петрограде. И точно тонкая, блестящая, острая струнка дернулась и застонала, задрожала в груди".

Ольга Берггольц, Дневные звёзды
εὐρυθμία

Виктория Синицина и Никита Кацалапов - победители чемпионата Европы 2020...

Виктория и Никита похожи на всю любовь, всю юность, всю весну, на фигуры на носу корабля и на скульптуры на крышах домов, где трепещут (тремоло!) одежды... или кажется, что трепещут, т.к. они уже сразу - будто застыли в истории и покрылись золотом - как будто самое лучшее в в жизни:

say in jest

(no subject)

Базаров сегодня заинтересовался Теннисоном. Альфредом. Потому что он хотел увидеть раритетную книгу.
-Вот, - говорю. - С золотым обрезом. 1891-ый год, Лондон. Наслаждайся.
-Надо вам текст сфотать и продать в интернет.
-Тебе бы только продать что-нибудь, - горько хмыкнула я и отобрала у Базарова книгу.
-Вы как считаете, лучше гостиница"Москва" или "Метрополь"? Мне куда следует податься?
-Мне трудно судить, т.к. я только в Москве была и до ремонта. В детстве. Там в каждой лифтовой кабине сидели лифтёрши, и у них были чёрные телефоны. С диском.
-О-о-о! А что ещё было?
-Красные ковровые дорожки. И кафе, - я честно наморщила лоб.
-Может, есть ещё хорошие, а? старые такие?
-Базаров, отстань, я в Москве не живу в гостинице - у меня там бабушка.
-А мне-то надо остановиться поближе к центру. Чтобы я мог видеть Кремль. Он же больше Белого дома... а Вашингтон там жил?
-Э...
-Он ведь первый президент?
-Э... там ещё Линкольн.
-Нет. Линкольн - это что-то другое.
-Да он отменил, - тут я мысленно собралась максимально, чтобы не ляпнуть с утра "крепостное право", - негров. В смысле, рабство отменил.
-Вот... давайте посмотрим, какой он был?
-Шестнадцатый, - обречённо лезу в телефон.
-А вторым кто был? Какой-такой Адамс? А что он сделал?
-Базаров, давай вернёмся к Кевину и Нью-Йорку в 92-ый год, а? - умоляюще прошу я. - Или учебник!
Базаров не сильно хочет учебник, поэтому согласен вернуться в Нью-Йорк 92-го.
American dream

о кругозоре и конном острове

Мы тут урвали последний тёплый вечер в августе, на прошлой неделе... фрайдэй найт, всё-такое.
Мама: - Если бы мне двадцать лет назад такое показали, то я бы решила, что я в Дании.

И это правда: все эти идеальные дорожки, лавочки, мостики, аллейки, подсвеченные неоновые фигуры сноубордистов, велосипедистов, дискоболов, пловцов, - раньше к фонарями цепляли такие тоже (чаще - салюты, серпы и молоты), но потом они погасли и... лет тридцать не горели. А теперь на каждом столбе на Юности, значит, сияют и... радуют. И все эти магические палаточки с мороженым, варёной кукурузой, кейкпопсами и "отравленными" яблоками из сказки про Белоснежку... и всё это мерцание и светлячковое сияние... и даже раздельный, о боже, сбор мусора. Хотя бы в местах... ну, если не туристических, то хотя бы "парадных-променадных".
-Теперь ещё лет двадцать не пойдём, - шучу.
На самом деле пару лет, как обычно... ну, вернее, в этом составе не пойдём. А сама я люблю там гулять в будни, когда нет никого.

Туристы мои, кстати, тоже туда всегда рвутся даже днём, но... я неуклонно беру их под руки и везу туда, куда положено программой. А многие, завидев ракушки "Сиднея" (для неместных - это просто летняя эстрада, которая напоминает австралийский оперный театр), отчаянно туда рвутся. Думают, что там что-то особенное. То есть... все секреты точно на тех островах.

PsbkA-IC4sc.jpg
Collapse )
teddy

(no subject)

Туристы из Томска были немножко пьяные, но с юмором (пьяные профессора ужасно милые!).
-Раз позная - это буузная... слушайте, а чё вы не говорите по-о-зная?
-Мы-то с чего должны тянуть гласные? Вот в бурятском...
Дальше я почему-то долго и со знанием (!!!) дела говорила про бурятский язык, пока одна из женщин не выступила вперёд и сказала: - Девушка, ну почему у нас письменности-то нет? А вертикальные мантры у лам?
-Не придирайся, Лида! - воскликнул лидер группы.
А я подумала... чёрт. Как можно было в группе не заметить наличие женщины-бурятки?! - и догадаться, что она-то явно может знать немного БОЛЬШЕ про бурятский язык *фейспалм*.
-Понимаете... у меня нет знакомых лам, - говорю. - А те, кого я знаю... они всё русскими буквами записывают. Вот познакомлюсь с образованными людьми, а не с каким-нибудь шаманом для туристов - тогда буду другое рассказывать.
Все посетовали, что образованных людей вообще мало, и я с облегчением перевела дух.
-А вот старообрядцы? - не унималась Лида.
-Клянусь, я не знаю ни одного живого старообрядца! - быстро сказала я, т.к. покрылась холодным потом. Вдруг шустрая Лида ещё и этой теме что-то понимает.

Сразу вспомнила, как разок водила экскурсию для профессоров из Португалии, Китая, Испании, США и хз откуда ещё... в основном я шляпу нахлобучивала так, чтобы не было видно, что я красная, как помидор, то снимала и обмахивалась ею... чтобы скрыть тот факт, что я красная, как помидор.
Каждый раз эти люди спрашивают только одно: - Девушка, где вы учились?
-В пед-е! Просто в пед-е! - испуганно говорю я. - На факультете для учителей сельских школ.

-Девушка, вы бы ещё почитали стихи, - умильно говорили в этот раз дяденьки в очках и с пивом (все женщины были кудрявые, в очках и похожи на мою подругу Райду из Томска).
Когда стихи мои про Иркутск (и около) закончились, я с облегчением запихнула их всех в дом Волконских и крепко подперла калитку с улицы.
American dream

о Неаполе

"В те годы я начала осознавать, что остальной Неаполь не слишком отличается от нашего квартала: повсюду, расползаясь все шире, царила одна и та же бедность. Возвращаясь домой, я каждый раз с удивлением обнаруживала, что еще что-то пришло в упадок: город буквально крошился, будто слепленный из песочного теста, он не выдерживал смены времен года, жары, холода и особенно гроз. То наводнением затопило вокзал на пьяцца Гарибальди, то обрушилась Галерея напротив Археологического музея, то случился оползень и в большинстве районов отключили электричество. В памяти остались полные опасностей темные улицы, все более беспорядочное движение на дорогах, разбитые мостовые, огромные лужи. Канализационные трубы не справлялись с нагрузкой, и на улицы выплескивались потоки воды с нечистотами и мусором, кишащие всеми мыслимыми и немыслимыми паразитами, с холмов, застроенных хлипкими дешевыми многоэтажками, они стекали в море или уходили в почву, размывая нижнюю часть города. Люди умирали от антисанитарии, коррупции и произвола, но продолжали послушно голосовать за политиков, превративших их жизнь в кошмар. Сойдя с поезда, я ловила себя на мысли, что с опаской передвигаюсь по тем местам, где выросла, и стараюсь изъясняться исключительно на диалекте, как бы давая окружающим понять: «Я своя, не причиняйте мне зла!» 

Когда я закончила учебу и написала повесть, которая неожиданно для меня через несколько месяцев стала книгой, во мне окрепло убеждение, что породивший меня мир катится в пропасть. В Пизе и Милане мне было хорошо, временами я бывала там даже счастлива, зато каждый приезд в родной город оборачивался пыткой. Меня не покидал страх, что случится что-нибудь такое, из-за чего я навсегда застряну здесь и потеряю все, чего успела добиться. Я боялась, что больше не увижусь с Пьетро, за которого собиралась замуж, что больше никогда не попаду в чудный мир издательства и не встречусь с прекрасной Аделе — моей будущей свекровью, матерью, какой у меня никогда не было. Я и раньше всегда находила Неаполь слишком плотно населенным: от пьяцца Гарибальди до виа Форчелла, Дукеска, Лавинайо и Реттифило постоянно было не протолкнуться. В конце 1960-х улицы, как мне казалось, сделались еще многолюднее, а прохожие — еще грубее и агрессивнее. Однажды утром я решила пройтись до виа Меццоканноне, где когда-то работала продавщицей в книжном магазине. Мне хотелось взглянуть на место, где я вкалывала за гроши, а главное — посмотреть на университет, учиться в котором мне так и не довелось, и сравнить его с пизанской Высшей нормальной школой. Но то, что я увидела в университете, наполнило меня чувством, близким к ужасу. Студенты, толпившиеся во дворе и сновавшие по коридорам, были уроженцами Неаполя, его окрестностей или других южных областей, одни — хорошо одетые, шумные и самоуверенные, другие — неотесанные и забитые. Тесные аудитории, возле деканата — длиннющая скандалящая очередь. Трое или четверо парней сцепились прямо у меня на глазах, ни с того ни с сего, будто им для драки не нужен был даже повод: просто посмотрели друг на друга — и посыпались взаимные оскорбления и затрещины; ненависть, доходящая до жажды крови, изливалась из них на диалекте, который даже я понимала не до конца. Я поспешила уйти, словно почувствовала угрозу — и это в месте, которое, по моим представлениям, должно было быть совершенно безопасным, потому что там обитало только добро.

Короче говоря, ситуация ухудшалась с каждым годом. Во время затяжных ливней почву в городе так размыло, что рухнул целый дом — повалился на бок, как человек, опершийся на прогнивший подлокотник кресла. Было много погибших и раненых. Казалось, город вынашивал в своих недрах злобу, которая никак не могла вырваться наружу и разъедала его изнутри или вспучивалась на поверхности ядовитыми фурункулами, отравляя детей, взрослых, стариков, жителей соседних городов, американцев с базы НАТО, туристов всех национальностей и самих неаполитанцев. Как можно было уцелеть здесь, посреди опасностей и беспорядков — на окраине или в центре, на холмах или у подножия Везувия? Сан-Джованни-а-Тедуччо и дорога туда произвели на меня страшное впечатление. Мне стало жутко от зрелища завода, где работала Лила, да и от самой Лилы, новой Лилы, которая жила в нищете с маленьким ребенком и делила кров с Энцо, хотя и не спала с ним. Она рассказала мне тогда, что Энцо интересуется компьютерами и изучает их, а она ему помогает. В памяти сохранился ее голос, силившийся перекричать и перечеркнуть собой Сан-Джованни, колбасы, заводскую вонь, условия, в которых она жила и работала. С наигранной небрежностью, словно между делом, она упоминала государственный кибернетический центр в Милане, говорила о том, что в Советском Союзе уже используют ЭВМ для исследований в общественных науках, и уверяла, что скоро то же самое будет и в Неаполе. «В Милане — пожалуй, — думала я, — а уж в Советском Союзе и подавно, но здесь никаких центров точно не будет. Это все твои сумасшедшие выдумки, ты вечно носилась с чем-нибудь таким, а теперь еще втягиваешь в это несчастного влюбленного Энцо. Тебе надо не фантазировать, а бежать отсюда. Навсегда, подальше от этой жизни, которой мы жили с детства. Осесть в каком-нибудь приличном месте, где и вправду возможна нормальная жизнь». Я верила в это, потому и сбежала. К сожалению, десятилетия спустя мне пришлось признать, что я ошибалась: бежать было некуда".

Эллена Ферранте