sleeping

(no subject)

При том, что я не разделяю позицию Александра Васильевича Колчака, но и ненависти к нему не испытываю - противника можно и нужно уважать, особенно, если это близкие тебе по духу и времени (мне всегда кажется, что всё это со мной уже точно было) люди, а ещё их заведомо проигрышное дело и полная его обречённость меня как-то поддерживают в трудные периоды жизни: это вроде того, как Гектор идёт сражаться с Ахиллом, и знает, что его убьют. Но не боится, верит в предопределённость Судьбы, идёт, т.к. не пойти нельзя.

"Когда мы возвращались, я сказала ему: "Я знаю, что за все надо платить - и за то, что мы вместе, - но пусть это будет бедность, болезнь, что угодно, только не утрата той полной нашей душевной близости, я на все согласна".

Что ж, платить пришлось страшной ценой, но никогда я не жалела о том, за что пришла эта расплата.

Александр Васильевич увез меня в Никко, в горы.

Это старый город храмов, куда идут толпы паломников со всей Японии, все в белом, с циновками-постелями за плечами. Тут я поняла, что значит - возьми одр свой и иди: одр - это просто циновка. Везде бамбуковые водопроводы на весу, всюду шелест струящейся воды. Александр Васильевич смеялся: "Мы удалились под сень струй".

Мы остановились в японской части гостиницы, в смежных комнатах. В отеле были и русские, но мы с ними не общались, этот месяц единственный. И кругом горы, покрытые лесом, гигантские криптомерии, уходящие в небо, горные речки, водопады, храмы красного лака, аллея Ста Будд по берегу реки. И мы вдвоем. Да, этот человек умел быть счастливым.

В самые последние дни его, когда мы гуляли в тюремном дворе, он посмотрел на меня, и на миг у него стали веселые глаза, и он сказал: "А что? Неплохо мы с Вами жили в Японии". И после паузы: "Есть о чем вспомнить". Боже мой...

Сегодня я рано вышла из дома. Утро было жаркое, сквозь белые облака просвечивало солнце. Ночью был дождь, влажно, люди шли с базара с охапками белых лилий в руках. Вот точно такое было утро, когда я приехала в Нагасаки по дороге в Токио. Я ехала одна и до поезда пошла бродить по городу. И все так же было: светло сквозь облака просвечивало солнце и навстречу шел продавец цветов с двумя корзинами на коромысле, полными таких же белых лилий. Незнакомая страна, неведомая жизнь, а все, что было, осталось за порогом, нет к нему возврата. И впереди только встреча, и сердце полно до краев.

Не могу отделаться от этого впечатления".

Анна Васильевна Тимирёва
lily of the valley

Самое любимое:

"В нашем детском мире - над ним - существовали взрослые. Где-то на Олимпе (в Консерватории) существует папа; он всегда занят, видим мы его только за столом.

Завтрак. Открывается дверь из Консерватории в нашу столовую, входит папа и всегда приводит с собой кого-нибудь. За столом общий разговор - нам лучше помалкивать. Иногда нам капают в воду красное вино, оно не смешивается с водой, а лежит сверху - это "интересное винцо". После завтрака надо подойти к папе, и он дает тебе "копарик" - кусочек сахара из черного кофе. Ах, как вкусно!

Мама - та ближе. Утром она встречает нас в столовой, на ней халат с широкими рукавами, можно залезть туда головой - сердце тает, такая она милая.

<...>

Помню, как папа взял меня с собой в заграничную поездку; было мне неполных 16 лет. Ехали мы на пароходе до Стокгольма, потом в Копенгаген и затем к маме в Берлин, где она лечилась. Тут папа и стал вычитывать маме все мои промахи: Аня не умеет себя вести и т.д. Мама с некоторым страхом спросила: "Да что же она такое сделала?" Кажется, главное мое прегрешение было то, что, когда мы с папой были у русского посла в Копенгагене30, я на его вопрос, учатся ли мои братья в лицее (он был папиным товарищем по лицею), ответила, что мои братья не хотят учиться в привилегированном заведении, что было совершенной правдой. Тут мама вздохнула с облегчением: "Ну, это еще ничего".

<...>

Совсем недавно мне рассказывали, как папа провожал брата на фронт еще в самом начале войны и, вернувшись, сказал: "Вот я дожил до счастливого дня, когда мой сын идет защищать родину". У него это была не фраза, так он думал и чувствовал.

И мама... Весной 15-го года она уехала в Кисловодск красивой пожилой женщиной, а вернулась в Петроград после смерти брата маленькой старушкой.

Есть фотография, снятая на Кисловодском вокзале: встреча гроба с телом брата - он похоронен в Кисловодске, там же, где дед и бабушка и где потом были похоронены отец и мама, недолго его пережившие.

Тело брата привез его вестовой, живший после этого некоторое время у нас в семье. После революции он писал маме: "Как Сережа был бы рад!"

<...>
А тут люди были другие - они умели радоваться, а я уже с начала войны об этом забыла. Мне был 21 год, с меня будто сняли мрак и тяжесть последних месяцев, мне стало легко и весело.

Не заметить Александра Васильевича было нельзя - где бы он ни был, он всегда был центром. Он прекрасно рассказывал, и, о чем бы ни говорил - даже о прочитанной книге, - оставалось впечатление, что все это им пережито. Как-то так вышло, что весь вечер мы провели рядом. Долгое время спустя я спросила его, что он обо мне подумал тогда, и он ответил: "Я подумал о Вас то же самое, что думаю и сейчас".

Он входил - и все кругом делалось как праздник; как он любил это слово! А встречались мы нечасто - он был флаг-офицером по оперативной части в штабе Эссена и лично принимал участие в операциях на море, потом, когда командовал Минной дивизией, тем более. Он писал мне потом: "Когда я подходил к Гельсингфорсу и знал, что увижу Вас, - он казался мне лучшим городом в мире".

<...>

К весне я с маленьким сыном совсем переехала в Гельсингфорс и поселилась в той же квартире Подгурского, где мы с ним встретились в первый раз. После Петрограда все мне там нравилось - красивый, очень удобный, легкий какой-то город. И близость моря, и белые ночи - просто дух захватывало. Иногда, идя по улице, я ловила себя на том, что начинаю бежать бегом.

Летом мы жили на даче на острове Бренде под Гельсингфорсом, там же снимали дачу и Колчаки. На лето все моряки уходили в море, и виделись мы часто, и всегда это было интересно. Я очень любила Славушку, и он меня тоже. Помню, я как-то пришла к ним, и он меня попросил: "Анна Васильевна, нарисуйте мне, пожалуйста, котика, чтоб на нем был красный фрак, а из-под фрака чтоб был виден хвостик", а Софья Федоровна вздохнула и сказала: "Вылитый отец!"

Осенью как-то устроились на квартирах и продолжали часто видеться с Софьей Федоровной и редко с Александром Васильевичем, который тогда уже командовал Минной дивизией, базировался в Ревеле (Таллин теперь) и бывал в Гельсингфорсе только наездами. Я была молодая и веселая тогда, знакомых было много, были люди, которые за мной ухаживали, и поведение Александра Васильевича не давало мне повода думать, что отношение его ко мне более глубоко, чем у других.

Но запомнилась одна встреча. В Гельсингфорсе было затемнение - война. Город еле освещался синими лампочками. Шел дождь, и я шла по улице одна и думала о том, как тяжело все-таки на всех нас лежит война, что сын мой еще такой маленький и как страшно иметь еще ребенка, - и вдруг увидела Александра Васильевича, шедшего мне навстречу. Мы поговорили минуты две, не больше; договорились, что вечером встретимся в компании друзей, и разошлись. И вдруг я отчетливо подумала: а вот с этим я ничего бы не боялась - и тут же: какие глупости могут прийти в голову! И все.

Но где бы мы ни встречались, всегда выходило так, что мы были рядом, не могли наговориться, и всегда он говорил: "Не надо, знаете ли, расходиться кто знает, будет ли еще когда-нибудь так хорошо, как сегодня". Все уже устали, а нам - и ему и мне - все было мало, нас несло, как на гребне волны. Так хорошо, что ничего другого и не надо было.

Только раз как-то на одном вечере он вдруг стал усиленно ухаживать за другой дамой, и немолодой, и некрасивой, и даже довольно неприятной, а мне стал рассказывать о ее совершенствах. И тогда я ему рассказала сказку Уэллса о человеке, побывавшем в царстве фей. Человек поссорился со своей невестой и с горя заснул на холме. Проснулся он в подземном царстве фей, и фея полюбила его, - а он ей рассказывал о своей невесте, о том, как они купят зеленую тележку и будут в ней разъезжать и торговать всякой мелочью, и никак не мог остановиться. Тогда фея поцеловала и отпустила его, и он проснулся на том же холме. Но он никак не мог забыть того, что видел, невеста показалась ему топорной, все было не так. И попасть обратно в подземное царство ему уже не удалось. Рассказала я в шутку, но он задумался.

И все шло по-прежнему: встречи, разговоры - и каждый раз радость встречи".

Из воспоминаний Анны Васильевны Тимирёвой (книга "Милая, обожаемая, Анна Васильевна")

Отрывок из сериала (не из фильма, который, конечно, укорочен) - Харбин. Любимая часть: "и ничего у нас этого не будет... ни большого стола, ни детей...":

last spring

(no subject)

По культуре тут была передача про одиночество Астрид Линдгрен, и ещё до Нового года ходила несколько в недоумении, т.к. в последнее время как-то принято в писательской среди всех записывать во вселенские страдальцы, и я вспомнила подругу, которая тоже в своё время охала и ахала - мол, какая трудная жизнь у Астрид Линдгрен была!
Лично я подумала, что моя жизнь не намного легче и веселей сложилась (ещё много пакостей впереди предстоит, а вот всемирной славы и пользы я там точно не вижу). И вообще - нормальная судьба женщины 20-21-ого веков. Плохо, что ребёнка пришлось родить на чужбине и отдать, но, во-первых, можно было его навещать, во-вторых, когда вышла замуж и устроилась - забрала к себе, а новый муж его усыновил. То, что его пришлось пережить - так ведь тоже не двадцать лет ему было... просто сама Астрид прожила очень, очень долгую жизнь. Как понимаю, была здорова, только в конце жизни ослепла, но под сто лет... это бывает. То, что муж после скольки-то лет брака ушёл... так нагулялся и вернулся! - мы тут как-то с друзьями смеялись:
-Ой, у меня дедушка так гулял...
-Ой, а мой-то как гулял! Мой - больше.
-Да, а мой ещё и домой приводил подруг!
Посмеялись и успокоились: все всё пережили и не развелись - просто не принято было. Но кого можно этим удивить? - не больше, чем картинами, писанными маслом ("Сталин совещается с наркомами", "Дубок", "Цыгане на привале" и т.д.).

Может, меня отрезвляет русская жизнь - в конце-концов, руки-ноги были, тюрем, лагерей, войны и блокады в жизни не было, - значит, жизнь вообще удалась.

Ну да мне один парень на итальянском как-то потрясённо сказал:
-Фигассе у тебя к жизни запросы невысокие...

Но в юности мне, наверное, тоже хотелось верить в какие-то мечты, замки, любовь до конца жизни, несметные богатства, славу и признание, а сейчас я ближе к позиции Сельмы Лагерлёф:

"Правда, ей хотелось сказать ему, что она вовсе не намерена оставаться в Хедбю, чтобы принять его новую невесту. Но вовремя одумалась. Бедной девушке не пристало быть особо разборчивой и пренебрегать таким хорошим местом".
evening

(no subject)

Вернулась из Засолья с томиком Сельмы Лагерлёф - я её там подобрала на столе для бук-кроссинга в бывшем магазине "Валентина" (сейчас это супермаркет "Фасоль"). Там много было советского и начала девяностых, но в этом издании подошли к делу умно: зашли с козырей - с нобелевской речи. Мне очень понравилось! - подумала, то надо как-то... ознакомиться с чем-то посерьёзнее, чем Нильс с дикими гусями.
Пока прочитала "Перстень Лёвеншельдов" - очень понравилась горькая ироничность: как там троих крестьян решили судить за кражу перстня при помощи бросания костей из кубка - божьим судом. И все искренне молились, чтоб Господь не допустил несправедливости, которую допустил со своим сыном, а помиловал бы этих троих. В итоге, все они выбросили максимальное число очков, но послали гонца в Стокгольм, а король объявил, что все они виновны и... крестьян повесили. И очень понравилась тихая месть девушки, у которой среди этих троих были отец, а ещё жених. Правда, спустя тридцать лет, она решила помочь другой молодой девушке - и снять таким образом проклятье с ненавистной семьи, вспомнив, каково это - быть влюблённой... но та девица зря старалась, ибо как только она спасла возлюбленного, тот радостно показал ей медальон с портретом невесты - мол, вот она вам спасибо-то скажет!
Героиня хотела гордо отказаться от места экономки в замке, но потом вспомнила о своём положении, а где в наше время найти денежное место?.. короче, засунула уязвлённую гордость подальше.

В общем, меня совершенно восхитил трезвый, ироничный и острый ум этой женщины - при том, что это, простите, 1909-ый, что ли, год? - ну, то есть тогда тяжело было не впадать в патетику на каждой странице. Но ей это удаётся и... в общем, Засолье сделало мне неожиданный и нужный подарок в конце декабря.
calm

(no subject)

Мы установили рекорд поисков Бени - около часа. Полтора часа прошло после ухода гостей (Бегемот боится гостей с детьми),и мы стали нервничать: где он? - на звук любимой рулетки не вышел. Обшарили с фонариком все подкроватья, подшкафья, зашкафья, посмотрели на шкафах и за шторами. Обошла весь подъезд и вышла на улицу. Под ванной тоже искали, но недостаточно глубоко. Потом стала играть с Сеней удочкой с колокольчиком, далее "как в сказке скрипнула дверь"... ванной! - значит, что сидел под ванной, а если светили фонариком, то закрывал глаза, а чёрного кота не видно, если глаза не светятся.
Но развлеклись знатно!
drink-drank-drank

(no subject)

-Помни, что нам дома мне ещё руку вечером ампутировать, - строго сказала я. - Пилу готовь и не пей.
Без шуток - прицелиться и навести резкость мне удавалось сегодня редко. А руку то ли заморозили, то ли сварили в крутом кипятке холода - не определить на глаз. Потом отогревались в позной чаем, чтобы идти до дома. Блинов взяли, т.к. поз ждать двадцать пять минут, и я злорадно наблюдала за ожиданием соседей: там все сидят в пуховиках, нахохлившись, уткнувшись в телефоны.

А вообще - чё мы вылезли? у нас потеплело: оцените, насколько! - минус двадцать пять. Время для прогулок:



Collapse )
best beloved

(no subject)

Волхвы забудут адрес твой.
Не будет звезд над головой.
И только ветра сиплый вой
расслышишь ты, как встарь.
Ты сбросишь тень с усталых плеч,
задув свечу, пред тем как лечь.
Поскольку больше дней, чем свеч,
сулит нам календарь.

Что это? Грусть? Возможно, грусть.
Напев, знакомый наизусть.
Он повторяется. И пусть.
Пусть повторится впредь.
Пусть он звучит и в смертный час,
как благодарность уст и глаз
тому, что заставляет нас
порою вдаль смотреть.

И молча глядя в потолок,
поскольку явно пуст чулок,
поймешь, что скупость — лишь залог
того, что слишком стар.
Что поздно верить чудесам.
И, взгляд подняв свой к небесам,
ты вдруг почувствуешь, что сам
— чистосердечный дар.

январь 1965

Иосиф Бродский
say in jest

(no subject)

Меж тем хозяйственная деятельность не закончилась. Полдня я выковыривала занозу из пальца - иголкой не справилась, пришлось взять ножницы, т.к. вчера я неудачно открыла палочки для суши (да, у нас есть набор с полированными бамбуковыми палочками и всеми необходимыми экивоками, но...), загнала себе длинную палочку под кожу, заклеила рану БФ6 и... поняла, что "подумаю об этом в следующем году". А потом у мамы перегорела лампа. Энергосберегающая, с которыми я не дружу. Поэтому я копалась в родительских запасах, а папа в телефоне мне советовал проверять их в замечательной советской лампе, которая у нас от бабы Ани.
-Почему я должна твои современные лампочки проверять в лампе 50-ых? У неё шнур весь обтрёпанный и вообще чудо, что она работает.
-Замечательная лампа!
Оказалось, что лампа эта, пардон, 30-ых. Гвозди бы делать их этих ламп. Но в общем, проверила, чтоб не напрасно лазить в лампу под потолком. Как я поняла - 21-ый год обеспечит меня работой завхоза как минимум.


out of the sun

С Новым годом!

Прошлогодние фоточки: ходили гулять вчера - тут наступил ежегодный локдаун в плане погоды. Это вам не весна 20-ого... Встретили на весь район только десять человек и то бегом: фотки тоже налету, набегу и "давай-давай!", потому что всё это невыносимо, если остановиться и перестать бежать:
Collapse )