Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

last spring

(no subject)

а мне говорят: в Китае снег – крыши, и весь бамбук
мне нравится один человек, но он мне не друг, не друг
столкнёт и скажет – давай взлетай, – а я не могу летать
и я ухожу внутри в Китай, и там меня не достать
я там сижу за своей Стеной, и мне соловей поёт,
он каждый вечер поёт весной, ни капли не устаёт
у соловья золочёный клюв, серебряное крыло
поэтому мне говорить «люблю» нисколько не тяжело
внутри шелкопряд говорит: пряди, – и я тихонько пряду
снаружи в Стену стучат: приди, – и я, конечно, приду
в груди шуршит этот майский жук, хитиновый твёрдый жук
и я сама себя поддержу, сама себя поддержу
стоишь, качаешься – но стоишь, окошко в снегу, в раю
на том окошке стоит малыш и смотрит, как я стою
за той Великой Китайской Стеной, где нет вокруг никого,
стоит в рубашечке расписной, и мама держит его

Ольга Родионова
teddy

(no subject)

Подумала: сколько, интересно, раз предавали этого Тузика? Ведь и эта семья его подкармливали, но он прибившийся... Как человек - сколько раз в жизни предавали, а он пристанет к очередным людям, и верит, и надеется, что это уже навсегда:
"...как вдруг из-за кустов выскочил Тузик. Он бросался на грудь то ко мне, то к сестре, громко, обиженно лая, и мы остановились как вкопанные, мы поняли: Тузик все знает. И то, что мы уезжаем в Петроград, и то, что мама и папа решительно сказали нам вчера, что Тузика взять с собой невозможно. Он узнал все по новому чужому запаху папы, по запаху ящиков и рогожи — щемящему запаху отъезда. Он знал также, конечно, что мы не возьмем его с собою, но… но он все-таки надеялся! И в день отъезда, когда мы ловко и незаметно для взрослых сунули нашего старичка в большой ящик под самую рогожу, когда чужие мужики заколотили ящики и повезли их на тачке к пристани, а мы пошли за тачкой, — Тузик деловито бежал рядом, не отвлекаясь ни на минуту в сторону. Он твердо решил ехать вместе с нами в Петроград. Мы с Муськой молчали, подавленные своим предательством, и я даже не оглянулась на монастырь, на собор, который потом столько лет подряд снился мне таким прекрасным и недостижимым. Большая лодка уже была нагружена нашим скарбом, и папа, очень худой и потный, обнимал угличских друзей и знакомых и торопил нас садиться, а мы, обняв и перецеловав товарищей, все никак не могли проститься с собакой, коротавшей с нами голодные, темные, страшные вечера в келье, и обнимали ее, и плакали, плакали…

Один из мужиков, кативших нашу тачку на пристань, спросил певуче:

— Чья собачка-то?

— Наша, — ответила я и, взглянув на дядьку, увидела, что у него круглое, доброе лицо. — Возьмите ее себе, дяденька! Только, пожалуйста, кормите. А то она умрет.

Дядька кивнул головой:

— Ладно. Возьму для ребят. Собачка веселая, чисто детская.

Он вынул из глуби полосатых штанов веревку, завязал ее на шее Тузика, а конец взял в руку.

— Ну, садитесь, садитесь, — торопил папа. — Да не ревите вы, девчонки, к дедушке-бабушке едете, в Питер!
Мы сели, и лодка отчалила. Отчаянно рванувшись к нам, Тузик залаял, завизжал, захрипел, точно тоже разрыдался. Мы заревели в голос обе.

— Ну, господи благослови, — сказала мама. — Ну, посмотрите же в последний раз на Углич, дети. Ведь сколько здесь пережили.

Я подняла лицо, распухшее от слез. Колеблясь сквозь слезы, точно погружаясь в воду, Углич стоял на высоком-высоком откосе, узорный, древний, зеленый, и «наш собор» возвышался в гуще его зелени, белый, с пятью синими звездными главами, и сумрачно краснел терем Димитрия-царевича на берегу, а немного поодаль — Воскресенский монастырь, и все это было подернуто легкой дымкой летнего зноя и колебалось за пеленой слез, и какой-то белый, нежный пух с деревьев тихонько летел и летел в воздухе. И вдруг во мне вспыхнула небывалая дотоле нежность к исчезающему из глаз городку: здесь ведь было не только «голодное время»; здесь была испытана первая, горделивая, распирающая радость походов на субботники вместе с настоящими коммунистами и комсомольцами, под пение «Интернационала», когда чувствовала, что ты совсем такая, как «большие», и тоже по-настоящему участвуешь в войне с белыми, с ненавистным Колчаком… А наша школа? А Тузик? А праздники — особенно весенние?.. И, не отдавая себе отчета в этом так ясно, как теперь, я помню — сердцем помню, как почувствовала, что что-то очень хорошее, светлое остается в Угличе, такое, чего уже никогда никогда не будет, даже в Петрограде. И точно тонкая, блестящая, острая струнка дернулась и застонала, задрожала в груди".

Ольга Берггольц, Дневные звёзды
вiдпусти

When I was young, it seemed that life was so wonderful, but then they send me away to teach me...

Напечатала (ну, не сама, конечно) детям штук писят фото Штатов. Не сохраняла, ху из ху... поэтому весь вечер тренировала память. Как? - вспоминала, на каком фото и какой... там ведь просто разные небоскрёбы на фоне воды, будем откровенны! Писят штатов. И редки благословенные места вроде Луизианы или Вермонта!.. сказочные уголки. Ну, или северные штаты, занесённые снегами, - там, конечно, моё сердце. Без вопросов.
Вы помните, что зрение я уже тренировала у окулиста? Ярославна тут тоже сказала, что у него побывала, но ей вообще заявили, что у неё стопроцентное... я им последнюю строчку наизусть назвала и... всё.
-О, а я поняла, что будет, поэтому поколебалась и призналась, что з н а ю, какие там буквы, но я их не вижу!
Поэтому что на меня сперва нацепили очки, я прочитала нижнюю строчку, а потом очки сняли. Но... память-то у меня не отшибло!
Ярославна: - Ерунда какая-то, а не настроечная таблица!
Мама: - Аня, к ним, обычно, ходят пожилые дамы, у которых проблемы с тем, чтобы назвать эти самые буквы наизусть. Поэтому проверка работает.

Так вот... в третьем часу ночи я долго сидела и смотрела на фото, где несколько небоскрёбов, развязка дорог, пара неопознанных объектов и... всё. Отчаялась и спросила у Яндекса:
-Небоскрёб, похожий на скворечник.
Яндекс быстро сообразил и... вуаля! - это просто Хьюстон. И... никаких проблем!
say in jest

(no subject)

Тут всё любимые места моей юности: управление ГЭС, полоска берега от плотины до Якоби бич, а потом - вверх-вверх - на гору. Там горнолыжка, Ерши, а потом дальше - за конюшней, где электростанция, где огороды, дачи, где мёрзлая дорога с окаменевшими отпечатками подков, где небольшие заборчики, за которыми то молодые ёлочки, то дубки, то пшеница, то картошка... а потом полукруглая оконечность берега - синяя подковка залива... и всё утопает в золоте, в рубинах, в изумрудах... но золота больше и... синяя вода сквозь золотые ветки берёз.

Как обычно, дала маху и потянула Галю на отвесную горку. Сама лезу, почти не оскользаясь, на каблуках, но нагнетая обстановку комментариями: - я сейчас полечу вниз, на тебя... мы с тобой как мухи! ползём по стене...
-У мух лапки приклеиваются, - ворчливо отзывается снизу Галя.

В итоге почему-то я наверху стояла и тут же радостно снимала на камеру залив, а Галя аж согнулась и упёрла руки в колени. То есть... с годами я становлюсь какой-то подозрительно нечуткой, весёлой и выносливой. Никогда такой не хотела быть, но зато к пенсии я научусь не только бегать, прыгать, летать, кувыркаться, ходить колесом и ходить по воде, но и наверстаю всё то, чего лишена была в детстве - болезни стояли поперёк горла (буквально), поэтому подобные горы мне были неподвластны.

В сентябрях происходит столько счастья (в октябрях, обычно, происходит много горя), что я тороплюсь, давлюсь и запасаюсь впрок. Словно хватаю с земли охапки листьев, торопливо рассовываю в карманы пальто, набиваю ими рюкзак... как набивала рюкзак мелкими ромашками, а потом вытряхнула дома их увядшими, но за ночь они отошли в вазочке и... пять дней нас радовали! Хватаю эти золотые охапки, жадничаю, тороплюсь, больше роняю... и лицо у меня в этот момент родное - среднерусское, сибирское, кулацки-деловитое. Аж самой стыдно! - но ничего не попишешь: надо запасаться счастьем "про запас". Сегодня вытащила маму вечером гулять на фонтаны... на одни и сразу же на другие! - от Баргузина до бульвара Постышева. Там те же самые, но плюс какой-то пригламуренный мостик через них, а сами фонтаны помаргивают как-то в стиле "техно". И наэлектризовано шипят, пенятся, часто мигают... почти искрят. И вода переливается, перехлёстывает через край бассейна...

Но вернёмся в тот день, когда мы Галей ходили в Ерши (или на управление ГЭС, - все говорят так, как нравится, как удобнее...). Короче в леса вокруг иркутского водохранилища:

SAM_0601.jpg

Collapse )
angel

Меж тем происходит золотая осень

Очень мокрая и очень холодная. Останется в памяти проливными ледяными дождями, ветром, сизыми тучами, бабушкой, которая сидит среди овощей на остановке - застывшим изваянием среди бледно-красных помидоров, сидит, зажав в закоченевших птичьих лапках букет салата... собакой, которая тыкается носом в прохожих на остановке "Кедр", и какой-то пьяница гладит её и треплет, а потом уезжает на маршрутке, а собака провожает его потухающими вглядом... мёртвый булыжник голубя, подсечённого дождём, валяющийся на тротуаре, возле дома - ветром его вмазало в стену.... и лежит мокрым чёрным камнем с белой оторочкой. Гладкий и вымытый ливнем...

SAM_0307.jpg

Погулять с нами по усадьбе Владимира Платоновича в ненастный осенний день:

Collapse )
teddy

Вы спросите - почему эти мужики с флагом опять во френдленте?

Поясню: это Педру Альвареш Кабрал, но... кто с ним? М.б. Бартоломеу Диаш? или это вообще его секретарь, который пишет письмо королю... короче, надо было не полениться, а прочитать, но в новом месте всё больше бестолково крутишь головой, а разбираешься уже дома: и то, потому что мужчина видный!) - в циклопедии он нарисован ещё и в приятных тонах).

Кабрал на берегу, который назвал Terra da Vera Cruz, объявив эту землю португальской. Он назвал её Землёй Вера-Круш в 1500 году, а потом она была переименована в Санта-Круш, а через несколько - в Бразилию:).
Почему мне так дико дорог этот Педру? - да потому, что я уже битый час переезжаю на другой сервер для хранения фотографий, ибо Яндекс фотки канули в лету, а здешний лимит я давно исчерпала. Уф. Теперь можно со спокойной совестью флудить дальше... кстати, почти вышло слово из моды - фьють! - и нету...

Понимая, что некоторые фотографии уже были - я снабдила ВСЕ фото комментариями, чтобы было интересно). Нет, серьёзно.

SAM_8103.jpg
Под катом будут нежные лепестки жакаранд, застывшие в вечной жемчужной дымке июня. Не преувеличиваю. Просто навеки застывшая картинка. На такие места смотришь со смешанной печалью, зная, что никогда больше их не увидишь... ибо даже Италия всякий раз поворачивается другим бочком и... нет, аэропорт Милана я видела дважды, хотя, честно, мне хватило бы и одного раза!.. А вот всё остальное я вижу как-то - рраз! - и всё. Отсюда некая осколочность воспоминаний, фотографий, кадров, мышления... просто красивые картинки памяти - там ничего не происходит, там всё застывше, недвижимо... но в этом тоже есть свои прелесть и магия:

Collapse )
American dream

(no subject)

"В день, когда случился пожар, мы пришли туда около полудня и застали в наших владениях чужака. На камне напротив часовни сидела девица в полосатом платье, похожем на тельняшку, ее раскрытый рюкзак стоял рядом, в руках был большой блокнот для рисования. Она весело посмотрела на нас и сказала:

– Все лучшее норовит оказаться закрытым или сломанным. Хотела сделать зарисовку фрески, видела ее в альбоме, но живьем-то другое дело! А тут висит замок, как на сельской овчарне.

Я не помню ее лица, помню только рот: сочный и темный, как будто чернику ела, и вокруг губ немного размазано. Это частное владение, важно сказал ей Бри, сюда туристам нельзя, и она засмеялась и достала из рюкзака большое яблоко. Мы съели яблоко и предложили ей ключ от часовни за небольшое вознаграждение – могли бы и так дать, но нас обуяла какая-то внезапная жадность, к тому же весь день Бри без умолку говорил о перочинном ноже, увиденном в скобяной лавке.
<...>
Девица посмотрела на нас с пониманием и достала зеленую бумажку в пять тысяч лир. Знаете, кто этот парень, сказала она, потыкав пальцем в портрет на бумажке, это Беллини, он написал оперу La straniera и учился здесь, на юге. Похоже, детки, я тоже выгляжу как чужестранка, хотя приехала домой, иначе как объяснить тот факт, что вы обращаетесь со мной как с американской туристкой. Но я вас прощаю, в детстве я сама была бессовестной.

Она подмигнула нам, взяла протянутый братом ключ, накинула рюкзак на плечо и пошла к часовне, а мы пошли за ней следом. Бри повеселел и шепнул мне на ухо, что сегодня мы разбогатеем, у него, мол, есть отличная мысль.

Покрутившись возле часовни, мы дождались, пока девица зайдет, с трудом отперев ржавый амбарный замок, и вошли за ней. Она стояла у саркофага с мощами и разинув рот смотрела на фреску, в которой не было ничего особенного. На фреске была нарисована толпа народа на берегу озера и двое апостолов, стоящих на коленях.

Часовня была заставлена деревянными козлами, ведрами и банками, в ней приятно пахло скипидаром и масляной краской, на алтаре были брошены кисти и какие-то ножички, которые Бри тут же схватил, перебрал и презрительно отбросил, сказав, что они тупые. Потом он забрался на козлы и стал важно разглядывать фреску, как будто что-то в этом понимал; мне показалось, что девица ему нравится, и я расстроилась.

Ноги у нее были длинные, это правда, а волосы, такие черные, что почти синие, были собраны в баранку, сплетенную из множества мелких косичек. Я решила, что дома сделаю себе такую же, и сделала. До сих пор так заплетаю время от времени.

– Когда вы доберетесь до Рима и увидите капеллу Гирландайо, – сказала девица, не оборачиваясь, как будто разговаривала не с нами, – вы поймете, что здешняя фреска ничуть не хуже. Ее писал простой деревенский художник, а посмотрите на этих птиц! Их алые перья отражают нимбы апостолов, и птицы выглядят словно отверстия в небесах, понимаете?

Бри сделал два шага по перекладине, на которой стоял, чтобы посмотреть на птиц, но задел банку с терпентином и с грохотом свалился вместе с ней прямо под ноги девице. Какое-то время он лежал там, надувшись, потом резко вскочил, схватил меня за руку и потащил к выходу. Терпентин разлился по полу, но там было так много стружки, что она впитала его, как будто толстый ковер. Я не сразу поняла, что делает Бри, когда, привалившись к деревянной двери, он плотно закрыл ее и два раза повернул ключ, остававшийся в замке. Пусть раскошелится еще разок, сказал брат, наклонившись ко мне, а то воображает о себе. Щеки его покрылись красными пятнами, но он улыбался.

– Эй ты, слышишь? – Брат подошел к забранному решеткой окну часовни, просунул палец в ячейку и постучал по стеклу. – Когда тебе надоест любоваться на птичек, положи под дверь еще бумажку с композитором. А лучше две. И тогда мы подумаем, не выпустить ли тебя отсюда.

Девица показалась за окном, ее нос смешно приплюснулся к грязному стеклу, белые ровные зубы блестели, она вовсе не выглядела испуганной.

– Хорошая шутка, – сказала она, – но ничего не выйдет. Сегодня рабочий день, и хозяева кистей и мастихинов скоро появятся. Никто не оставляет инструменты на ночь в часовне, куда легко залезают даже дети. Открывайте, я на вас не сержусь!

Замечание про детей заставило щеки брата вспыхнуть еще ярче, он возмущенно мотнул головой и потянул меня прочь, мы ушли с поляны, спустились к морю и встретили там дружков Бри, у которых был баскетбольный мяч с автографом Стефано Рускони. Мальчишки носились по песку, а я лепила на отмели крепость с башнями. Часам к четырем мы начисто забыли про девицу. Вернее, сначала забыли, а потом вспомнили – когда, лежа на диком пляже, услышали сирену пожарной машины, проезжавшей по нижней дороге, прямо над нами.
<...>
– Это не гостиница, – задумчиво сказал Бри, – гостиница сильно левее. Вот ее крыша торчит за кипарисами. Ты не помнишь, у этой городской были с собой сигареты?

– Были. – Я не могла отвести глаз от пляшущего над деревьями огня. – У нее была пачка «Дианы» в кармашке рюкзака.
Вторая половина дня прошла в чаду и копоти. Мы отделались от мальчишек и снова поднялись на холм. Пожарные добрались туда чуть раньше нас, вылили всю воду на тлеющие остатки часовни и уже сматывали шланги. Глава пожарных разрешил нам подойти поближе и сказал, что строение сгорело так быстро, как будто было наполнено чистым кислородом, – хлоп, и все. Полиция будет разбираться, сказал он, похлопав рукой по железной балке, торчащей из земли, но я вам и так скажу: это поджог. Мы нашли свечи в железном ящике с песком, значит, все правила здесь соблюдались. Часовня была наполовину скатана из бревен – чтобы они вспыхнули так жарко, их нужно хорошенько облить бензином.

Я подумала о терпентине и стружках, открыла было рот, но брат сжал мою руку, и я промолчала. Мы стояли на поляне, казавшейся теперь незнакомой и просторной, и смотрели на то, что осталось от часовни. Некоторые бревна сохранили свою форму, но были пушистыми и легкими, будто сложенными из черных мотыльков.

Дубовый сундук с мощами, которым так гордилась Стефания, сгорел начисто, остались только медные скрепы и прутья. Кости и обгорелые лоскуты валялись на поляне, почти неразличимые в жирном коричневом пепле. Пожарные зачем-то сгребали их в кучу, орудуя железными палками, а их командир наполнял пластиковый мешок остывающей золой. Теперь так положено, сказал он, заметив наше внимание, экспертизу будут делать, надо быть уверенным, что здесь обошлось без человеческих жертв.

– Без жертв? – переспросила я, еще крепче сжимая руку брата.

– В том смысле, что никто не сгорел. Хотя это и так ясно. Реставраторы уже найдены, вся их команда цела, сидят в таверне на берегу. А кости пусть вас не пугают, это мощи святого Андрея, которые даже огонь не берет. К тому же половина из них овечьи".

Лена Элтанг, Картахена
angel

(no subject)

Моим любимым архитектурным произведением Рима является шикарный Алтарь Отечества, который в народе называется "свадебным тортом", "пишмашинкой" и "вставной челюстью". Но я искренне люблю пьяццу Венецию, и даже люблю кошмарную Виа Национале, - наследство Муссолини... но все знают, что я падка на идеологический пафос, и мне кажется, что при Цезаре тут было примерно также всё (не было ни пеньков форума, ни бедного бублика-йорика Колизея, с которого варвары когда-то сбили облицовку, более того - даже балясины из него вытащили, и даже скобы не поленились повыдернуть, чтоб сдать "на металл").

Да, разумеется, я не ставлю "Алтарь Отечества" в один ряд ни с Пантеоном (привет, тарелка инопланетян!), ни с Колизеем, ни с Санта-Марией-ин-Арачели, ни с Инсулой... но если о том, что идёт потом... пусть будет монумент Витториано (Виктору Эммануилу II - тому, который объединил Италию). Про перегруженность кремом и "завитушками" напишу одно... когда я смотрю на Рим сверху, то смущённо признаю, что "шика-а-а-арно" не всегда значит уместно... но чувство полёта возникает? - это главное.


Collapse )
say in jest

и на снижение пафоса

ещё магазина Лауладакисов. Не Акрополем единым... впрочем, в Какопетросе (я серьёзна как надгробие!) есть гаражная мастерская "Акрополь", которая находится неподалёку от заправки где есть "мини-агора" (мини-маркет то есть) и супермаркет "Ариадна" смотрит на него...


Collapse )