Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

A.A.

Белая дача Чехова

Чехов писал Марии Павловне: «Милая Маша, вот подробности. Кухня уже готова, комната для Марьюшки тоже. В твоей комнате настилают паркет; хотели оклеить обоями, но я остановил, сказав, чтобы подождали твоего приезда. Комнаты моя и мамаши будут готовы к первому сентября совершенно, т. е. будет и пол, и обои, и оконные приборы. Внизу приготовляют одну комнату для Куркина. Я живу во флигеле, устроился уютно. Тесно от вещей, и большую услугу оказал мне твой шкаф, куда я прячу белье.

В передней тоже не будут трогать стен до твоего приезда. Обои будут только у меня и у мамаши. Ватерпруф спешат кончить. В колодезе вода хорошая. <...>

На сих днях поставлю телефон. <...>»

31 августа сообщает Марии Павловне: «<...> Меня водят за нос. Полы и ватерпруф всё еще не готовы, и не знаю, когда будут готовы, — и воображаю, какая чепуха будет, когда вы приедете. Кухня и комната для Марьюшки готовы совершенно. <...>»

Мне нравится, как в Крыму организованы экскурсии, - как в Питере. Соберут человек 30-50 и водят вместе. И все стоят, слушают, тк сперва рассказывают, а потом можно зайти в комнаты и всё увидеть. Если бы я одна походила с фотоаппаратом, то просто был им щёлкнула, пожала плечами и вышла. А тут слушают все, шикают на детей:
- Не мешай, я слушаю!
А потом рвутся увидеть ту самую лестницу, те витражи, тот сахалинский плащ, то шифоновое платье Марьи Павловны, которое она пошла себе на 90 лет... Все они так долго жили (уже в моём веке!), а Чехов умер так рано... Так рано!

Нашего гида звали Леокадия Адольфовна, и она была чудо, как хороша.


catch the sun

(no subject)

Папа тут заходил и встретил в подъезде моего соседа-киргиза (у него есть молодая жена, мама и чёрная кошечка).
-Где Борис? - интересуется. - Что-то его не видно давно.
-На дачу с кем-то уехал, - развёл руками папа.
-Жаль! Такой кот!..

Вот дурак Бориска, да? - его тут все любили и уважали, а он... всё в поисках лучшей доли. Вечером выношу еду для Гусарушки, Рыжика и нового Уголька, а Бориска решил, что для него это всё плоско, пошло и не слишком интересно. Вот дача - это дело!
out of the sun

(no subject)

Открыли дверь, и в кухню паром
Вкатился воздух со двора,
И всё мгновенно стало старым,
Как в детстве в те же вечера.

Сухая, тихая погода.
На улице, шагах в пяти,
Стоит, стыдясь, зима у входа
И не решается войти.

Зима - и всё опять впервые.
В седые дали ноября
Уходят вётлы, как слепые
Без палки и поводыря.

Во льду река и мёрзлый тальник,
А поперёк, на голый лёд,
Как зеркало на подзеркальник,
Поставлен чёрный небосвод.

Пред ним стоит на перекрёстке,
Который полузанесло,
Берёза со звездой в причёске
И смотрится в его стекло.

Она подозревает втайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у неё на высоте.

Борис Пастернак
say in jest

(no subject)

Базаров вчера капризничал: выл, вопил, рычал, завывал как православный священник, впавший в раж, выл как Кентервильское привидение, мяукал и спрашивал: - Чё?
Если я начинала орать громче, то удивлённо переспрашивал:
-Чё вы кричите-то?
Короче, намучилась. Но сообщил, что горностаевая моль уже и в его огороде. Будет травить. Химикатами!
-Да она и сама сойдёт на нет в июле... отрастит крылья и улетит.
-Нет уж. Мы её обольём всю.
-Ну давай-давай. Наведи дезинфекцию и дезинсекцию, - покивала.
Ибо горностаевая моль по-своему красива, но не тогда, когда снимаешь эти паутины с волос:

evening

(no subject)

"На дачу мы заезжали в несколько приемов.
Сначала – когда сходили последние черные корки снега, а это мог быть апрель или ранний май, – ехала мама. Иногда она брала с собой меня, для помощи, но помощи от меня всегда было мало. Я была толстая, мечтательная и чрезвычайно ленивая; ни одно из этих качеств не годится для активной работы в саду. А уж тем более для того, чтобы таскать дрова из сарая или воду с озера. На это мама даже не рассчитывала. Она вообще ни на кого из нас не рассчитывала и делала все сама. Ее молчаливое трудолюбие должно было послужить нам укором, уроком и примером. Но не послужило.

Мы входили в сырые комнаты, чудесно пахнувшие лежалыми льняными скатертями, перезимовавшими одеялами, фанерой стен, старым клеем, выступившим на столах и стульях от влаги, старыми резиновыми сапогами, сосланными сюда, за город, для черных работ. Мама входила первой, светила фонариком, отстегивала шпингалеты на фанерных щитах, закрывавших окна, мы вдвоем снимали эти тяжеленные щиты, и заплесневелые комнаты освещались солнцем. Мы распахивали окна, острый уличный воздух входил в дом, нас охватывал озноб, и не хотелось ничего делать, а хотелось пить на веранде сгущенный кофе с молоком, банку которого мы привезли с собой из города.

А мы так и делали. Мама нарезала сыр и хлеб, мы садились в скрипучие плетеные кресла и, щурясь, смотрели в сад сквозь стекла простые и стекла цветные. Цветных было два: кроваво-алый ромб – за которым весь мир представлялся бледно-земляничным, вываренным, как ягоды в компоте, и ромб зеленый, в любой момент создававший иллюзию июля.

Потом мама шла растапливать печь, кипятить воду для уборки, таскать тяжести или двигать мебель, а я делала что-нибудь ничтожное: выдвигала ящик старинного буфета и нюхала старую бумагу, например. Или листала чьи-то забытые блокноты, надеясь среди хозяйственных записей (пачка соды, сах. 5 кг, позв. А.Ф. фтизиатра Мусе, К2-14-68, тесьма корич.), – напрасно надеясь найти какое-нибудь таинственное имя, страстный вздох, отпечаток чужой любви.

Я зависала над каждой книжкой на полке, которую взялась разбирать. А разбирать каждый раз приходилось, потому что зимой на даче жили крысы, питавшиеся подшивками «Нового мира» и французскими романами, написанными в начале Первой мировой войны. Крысы ели клейстер, которым в былые времена проклеивали корешок, обгрызали канву, на которой держался переплет, обсасывали голубые ленточки, служившие закладками. Синтетический клей они не ели, а крахмал – за милую душу. Так что надо было перебрать обгрызенное, вымести крысиный помет, протереть полочки.

Времена были оттепельные, «Новый мир» печатал всякое такое смелое и актуальное, но для меня не интересное; французские же романы, неизвестно какими путями занесенные на дачную полку, пели о вечном: обжигающая эротика, нагота женщин, коварство и измены мужчин. Когда вам тринадцать лет, эта тематика – в самый раз. И подталкивает к изучению французского.

Один роман, например, назывался L’eclat d’obus – «Взрыв снаряда». Как я теперь понимаю, это была такая метафора: вон тот красавчик с зеркально зализанными волосами и торчащими усами (картинка), в белых брюках, испытал взрыв чувств к вон той изящной даме-статуэтке с невероятными волосами и в огромной шляпе (картинка). Или она к нему испытала. Короче, взаимное бурление страсти, преступные (разумеется) объятия, кружева, приоткрытый ротик с двумя кроличьими зубками, – а потом горечь прозрения, заведенные к потолку глаза: мон дьё, как я могла быть так неосмотрительна?.. заламывание рук и прочие волнующие французские действия, а ты тут таскай дрова, обутая в резиновые сапоги.

Одна из картинок особенно нравилась. Подпись к ней гласила: «Он жадно смотрел, как она смело входит в море, не стесняясь своей почти полной наготы». Между тем, «она» была одета в полноценное платье с длинными рукавами, с глухим воротом, подол она подобрала, залезая в воду, и под платьем обнаружились полосатые панталоны ниже колена, – видимо, они и были наготой; на голове у нее тоже было наверчено будь здоров. В море, в слабой кружевной волне, виднелись колесные кибитки для купания, – из них несмело выглядывали более робкие и стыдливые девы. Год издания – 1914-й. Последнее мирное лето.

– Мам, что значит les cris de passion ?

– Крики страсти, – сдержанно отвечала ма-ма. – Оставь эту чепуху и пойди лучше поработай граблями.

Но картинка, на которой, судя по подписи, и раздавались эти волнующие крики, была грубо вырвана, и от пышноволосой Claudine осталась только кучка кружев на полу да резная нога кровати, на которой ею овладевал невидимый Albert с усами. Как всегда, самое ценное, самое предосудительное было вырвано".

Татьяна Толстая, Невидимая дева
teddy

(no subject)

Вчера красиво так всё описала... а утром вспомнила, как реально это выглядит глазами всех жителей З.У., которых мы уже начинаем узнавать в лицо.
Трое прыщавых и сутулых молодых людей, один хипстер с крашеными жёлтыми волосами просто умыкнули бедную маленькую девочку, втёрлись в доверие и... надеются отжать у неё квартиру.
Вот реально.

И так любая ситуация чаще всего выглядит со стороны. Работу достаточно вспомнить! - там тоже постоянно переговариваются, кто с кем и почему... ну и тут добавьте лёгкой недосказанности. Одна женщина вчера явилась, отечески поцеловала Ленку и спросила, где её мама? - женщина жила летом на даче, всё пропустила...

Всерьёз думаю: не начать ли жить в лесу? - никаких плохих новостей!
out of the sun

череда непрерывных актов нежности и света: зима, Солнечный

Лёд крепкий можно звать корову. Ковёр в этом году на лестницу не постелили - это стрёмно. По деревянной лестнице я вчера так спускалась, размахивая сумочкой, что какой-то мальчик-подросток сказал: - "Чё, нелегко?". Он поднимался вверх, и потом я поняла - на обратном пути - что вверх - ещё хуже.
Кусок залива огородили и придумали давать билеты и брать сто рублей за вход. И это за далеко не идеальный лёд (кхм!) с трещинами. Ну да ладно. Единственное, что сильно жаль - раньше я всегда подкатывалась к ледоколу и хлопала его рукой по чёрному китовому боку. Теперь туда придётся ходить ногами в сапогах, а это не то.
Зато там много места - и в будни - просторно! - а мне того и надо. И можно посидеть на льду, расправив болоневую юбку и вытянув усталые ноги в коньках и гетрах. С этого ракурса и сделаны большинство фоток:



Collapse )
say in jest

(no subject)

-Тебя как зовут? - спрашиваю девочку на экскурсии.
-Алиса!
-А, как в Стране Чудес.
-А ваше имя в переводе с древнегреческого означает грациозная!..
-Благодать, - говорю. - Но мне грациозная даже больше нра.

Потом подходит туристка и говорит: - Вы такое милое разумное существо!..

Боже, вот! Вот, что я буду говорить идиотам-мужчинам, которые то меня упрекают в недостатке ума, то в недостатке чувственности (камень в самизнаетечей огород!). Теперь я официально "милое, разумное существо!"
say in jest

"новости какие в нашем маленьком городке..."

Коллеги на работе читали новости, где иркутянам предлагалось взять паспорт и пойти на площадь - поучаствовать в съёмках очередных ёлок. Далее последовал взрыв хохота, т.к. сниматься в массовке предлагалось, разумеется... в зимней одежде. В плюс пятнадцать градусов. Днём.
Хотя... уверена, что желающих достать из шкафа норковую шубку и пойти на площадь в надежде увидеть Безрукова... немало было. В плюс пятнадцать. Бр-р-р... после я тихо вызвала такси и забилась в тёмный угол, чтобы побыстрее оказаться дома, а потом - огородами - во вторую смену, прячась от солнца и внезапной весны, к которой морально не готова. Утешает, что никто не готов, на самом деле... но всё равно.

Утром легче - сходить в пекарню, позавтракать, потом - тоже "огородами" - в ателье - забрать весенние юбки (ведь когда-то же надо себя преодолеть и переодеться...), затем - бабушкотерапия (это я так называю прогулки по улице Бабушкина, где тишина как в каком-то Ангарске или же крошечном тосканском городке, где, думаю, молодые люди скучают в стиле: "боже, сижу всю жизнь в какой-то унылой дыре!" - как и в любой швейцарской деревушке... или любой другой). А у меня мечта всей жизни - забиться в какую-нибудь провинциальную дыру и гулять по одной-единственной улице до единственного магазина.
Хотя... мечта-мечтой, но через три месяца я уже била на кухне Розмари посуду и разговаривала с мышкой, которая жила в коробке с кукурузными хлопьями.

Поэтому... пусть будут ежедневные прогулки по самой тихой улице Иркутска (честное слово... я за год в этом твёрдо убедилась - там машины проезжают с частотой трактора по Ной Мюлле), проверяя зорким глазом - кто помыл окна? у кого рассада? у кого зацвели розы? а кому подарили цветущую орхидею?..

P.S. Последнее ягодное лукошко осталось... тяжела жизнь. В Иркутске их не продают, родители с собой привезли... в Италии, кстати, таких вкусных тоже нет - и не надейтесь.
На работе я всем объяснила, что папа в Тоскане проверял виноградники (мало ли...), а сама я проверяю соседей на улице Бабушкина. Особенно мне нравится, что они и не подозревают о том, что я их соседка, ибо в связи с работой переселилась, кажется, в пространство между Франк-Каменецкого и Карла Либкнехта.
say in jest

(no subject)

Беня, разумеется, весь день таскает вафли и жрёт. Умудрился смахнуть и всю стопку на пол, но чаще - таскает по одной штуке.
-Гены не перебить, - говорю. - Весь в отца.

Отец Бени живёт у пьющих соседей, которые его не кормят, поэтому он побирается по знакомым, по огородам и по помойкам (отсюда Бенина страсть к мусорному ведру); Галя, впрочем, сурово говорит: - Весь в Матильду (бабку).
- Этак можно и до Люси дойти, - говорю (прабабка Бени).

Также у него есть рыжая и наглая тётка Франческа, которая выдирает из местных котов куски шерсти и мяса, и никак не может порадовать нашу Марину Ивановну котятками. Мы с Галей считаем, что М.И. не понимает своего счастья.