Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

American dream

(no subject)

любимое: - "о том, что произошло, когда никого еще и на свете не было, и что сейчас не может никого интересовать!"

— "Мне казалось, что надо только добраться домой, к маме, и она как-то сумеет все уладить, и я сброшу с плеч эту ношу. Возвращаясь домой, я думала: самое страшное уже позади. Но, узнав, что мама умерла, я поняла: вот оно — самое страшное.
Она опустила глаза и умолкла, ожидая, что скажет бабуля Фонтейн. «Верно, до нее не дошло, чего я натерпелась», — мелькнула у Скарлетт мысль — слишком уж долгим показалось ей наступившее молчание. Но вот старая дама заговорила, и голос ее звучал необычайно тепло — никогда еще Скарлетт не слыхала, чтобы бабуля Фонтейн так тепло говорила с кем-нибудь.
— Дитя мое, это очень плохо для женщины — познать самое страшное, потому что тогда она перестает вообще чего бы то ни было бояться. А это скверно, когда у женщины нет страха в душе. Ты думаешь, я ничего не поняла из твоего рассказа, не поняла, каково тебе пришлось? Нет, я поняла, все поняла. Примерно в твоем возрасте я видела бунт индейцев — это было после резни в форте Мимс. Да, примерно в твоем возрасте, — повторила она каким-то отрешенным тоном, — ведь это было пятьдесят с лишним лет назад. Мне удалось заползти в кусты и спрятаться: я лежала там и видела, как горел наш дом и как индейцы снимали скальпы с моих братьев и сестер. А я лежала в кустах и могла только молиться богу, чтобы сполохи пожара не открыли индейцам меня в моем укрытии. А они выволокли из дома мою мать и убили ее в двадцати шагах от меня. И с нее тоже сняли скальп. И один индеец несколько раз подходил к ней и снова и снова ударял ее томагавком по голове. А я… я, мамина любимица, лежала там, в кустах, и видела все это… Наутро я направилась к ближайшему жилью, а оно было за тридцать миль от нашего дома. Я шла туда трое суток, пробираясь болотами, прячась от индейцев, и потом все думали, что я лишусь рассудка… Вот тут-то я и встретила доктора Фонтейна. Он лечил меня… Да, да, пятьдесят лет минуло с тех пор, но с той минуты я уже никогда не боялась никого и ничего, потому что самое страшное, что могло случиться со мной, уже случилось. И то, что я больше никогда не знала страха, принесло мне в жизни много бед. Бог предназначил женщине быть скромным, боязливым существом, а если женщина ничего не боится, в этом есть что-то противное природе… Нужно сохранить в себе способность чего-то бояться, Скарлетт… так же, как способность любить…
Голос ее замер, она стояла молча, и взгляд ее был обращен к тому дню, пол-столетия назад, когда она в последний раз испытала страх. Скарлетт нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Она надеялась, что бабушка поймет, как ей сейчас трудно, и, может быть, даже укажет какой-то выход. А вместо этого она, как все старики, принялась толковать о том, что произошло, когда никого еще и на свете не было, и что сейчас не может никого интересовать. Скарлетт пожалела, что разоткровенничалась с ней".

Унесённые ветром

angel

(no subject)

У нас с тобою — не в глаз, а в бровь
Всегда, и всегда — одно:
Я знаю, красное — это кровь.
А ты говоришь — вино.

Нам врозь влюбиться, и врозь остыть,
И каждого Бог простит.
Я знаю стыд, и ты знаешь стыд,
Но он у нас разный, стыд.

Отговориться былым грехом,
Паскудством, дурным стишком?
Но там, где ты — на коне верхом,
Там я — босиком, пешком.

Огонь — по жилам бежит, а дым —
В глаза, вот и песня вся.
У нас с тобою Господь один,
Да разные небеса.

Нам всё поделом, по делам, а наш
Разводчик — в разрезе глаз.
Я жду, когда ты меня предашь
В пятьсот азиатский раз.

Ходящий по водам, пескам, звездам
Не видит путей простых.
Но знай: я тоже тебя предам.
И ты мне простишь, простишь.

Ольга Родионова

drink-drank-drank

(no subject)

Что тебе рассказать? Не город, а богадельня.
Всякий носит себя, кудахтая и кривясь.
Спорит ежеутренне, запивает еженедельно,
Наживает долги за свет, интернет и связь.
Моя нежность к тебе живет от тебя отдельно,
И не думаю, что мне стоит знакомить вас.

В моих девочках испаряется спесь и придурь,
Появляется чувство сытости и вины.
Мои мальчики пьют, воюют и делят прибыль –
А всё были мальчишки, выдумщики, вруны;
Мое сердце решает, где ему жить, и выбор,
Как всегда, не в пользу твоей страны.

Мне досталась модель оптического девайса,
Что вживляешь в зрачок – и видишь, что впереди.
Я душа молодого выскочки-самозванца,
Что приходит на суд нагая, с дырой в груди,
«нет, не надо все снова, Господи, Господиии».
Бог дает ей другое тело – мол, одевайся,
Подбирай свои сопли и уходи.

Вера Полозкова



april

(no subject)

Да, я сохранила несколько картинок красных платьев (я обожаю платья!), тк на днях девушка (всеобщая знакомая из школы) из контактика продавала подобное платье.
-Жанночка, вы больше не танцуете танго? - огорчилась я. - Платье вам очень идёт!
-Моя жизнь изменилась. Приоритеты поменялись. Не могу же я при живом парне танцевать с другими мужчинами!
(почему я не умею работать с подростками 20+? Этот пафос же реально нужно молча терпеть:)
-Да, при живом парне нельзя танцевать танго, я знаю, - пишу. - Только при мёртвом.

say in jest

(no subject)

Базаров вчера капризничал: выл, вопил, рычал, завывал как православный священник, впавший в раж, выл как Кентервильское привидение, мяукал и спрашивал: - Чё?
Если я начинала орать громче, то удивлённо переспрашивал:
-Чё вы кричите-то?
Короче, намучилась. Но сообщил, что горностаевая моль уже и в его огороде. Будет травить. Химикатами!
-Да она и сама сойдёт на нет в июле... отрастит крылья и улетит.
-Нет уж. Мы её обольём всю.
-Ну давай-давай. Наведи дезинфекцию и дезинсекцию, - покивала.
Ибо горностаевая моль по-своему красива, но не тогда, когда снимаешь эти паутины с волос:

say in jest

(no subject)

Самое хулиганское в мае: детском чате я до сих пор состою и... наблюдаю, как мои бывшие ученики ещё учатся. Им, конечно, осталось совсем чуть-чуть, но... это особый кайф - слушать, как они собираются утром на уроки. Прям сердце поёт, так как мне-то уже не надо!
Знаю, звучит коварно, но ничего не могу с собой поделать - улыбаюсь сквозь сон каждое утро!
В этом году будет пятнадцать лет, как мне не надо больше самой на уроки - я за это тоже до сих пор благодарна богам, судьбе, возрасту, - всем, короче говоря, благодарна и не устаю радоваться! - я не очень любила учиться, признаться...).
out of the sun

(no subject)

В юности слушала и смотрела Уэббера, и сочувствовала то Джизас Крайсту, то Иуде, а сейчас люблю апостолов - они такие милые тупики там! - просто ужасно милые. И совсем не могу больше подростковую драму главных героев...
И совсем не могу драму главных героев... лучше про этих горе-блогеров: "So they'll all talk about us when we die!"

Collapse )
lily of the valley

(no subject)

Как и в случае с папой Римским я честно смотрела вчера трансляцию из алтаря, но в очередной раз убедилась, что это как с операми и концертами - надо либо в этом хорошо разбираться, либо что-то чувствовать. А мне понятно только это, своё, родное:

"Он оделся и поехал в собор. В продолжение всех двенадцати евангелий нужно было стоять среди церкви неподвижно, и первое евангелие, самое длинное, самое красивое, читал он сам. Бодрое, здоровое настроение овладело им. Это первое евангелие "Ныне прославися сын человеческий" он знал наизусть; и, читая, он изредка поднимал глаза и видел по обе стороны целое море огней, слышал треск свечей, но людей не было видно, как и в прошлые годы, и казалось, что это всё те же люди, что были тогда, в детстве и в юности, что они всё те же будут каждый год, а до каких пор – одному богу известно.
<...>
Только когда прочли уже восьмое евангелие, он почувствовал, что ослабел у него голос, даже кашля не было слышно, сильно разболелась голова, и стал беспокоить страх, что он вот-вот упадет. И в самом деле, ноги совсем онемели, так что мало-помалу он перестал ощущать их, и непонятно ему было, как и на чем он стоит, отчего не падает…

Когда служба кончилась, было без четверти двенадцать. Приехав к себе, преосвященный тотчас же разделся и лег, даже богу не молился. Он не мог говорить и, как казалось ему, не мог бы уже стоять. Когда он укрывался одеялом, захотелось вдруг за границу, нестерпимо захотелось! Кажется, жизнь бы отдал, только бы не видеть этих жалких, дешевых ставень, низких потолков, не чувствовать этого тяжкого монастырского запаха. Хоть бы один человек, с которым можно было бы поговорить, отвести душу!

Долго слышались чьи-то шаги в соседней комнате, и он никак не мог вспомнить, кто это. Наконец отворилась дверь, вошел Сисой со свечой и с чайной чашкой в руках.

– Вы уже легли, преосвященнейший? – спросил он. – А я вот пришел, хочу вас смазать водкой с уксусом. Ежели натереться хорошо, то большая от этого польза. Господи Иисусе Христе… Вот так… Вот так… А я сейчас в нашем монастыре был… Не ндравится мне! Уйду отсюда завтра, владыко, не желаю больше. Господи Иисусе Христе… Вот так…

Сисой не мог долго оставаться на одном месте, и ему казалось, что в Панкратиевском монастыре он живет уже целый год. А главное, слушая его, трудно было понять, где его дом, любит ли он кого-нибудь или что-нибудь, верует ли в бога… Ему самому было непонятно, почему он монах, да и не думал он об этом, и уже давно стерлось в памяти время, когда его постригли; похоже было, как будто он прямо родился монахом.

– Уйду завтра. Бог с ним, со всем!

– Мне бы потолковать с вами… всё никак не соберусь, – проговорил преосвященный тихо, через силу. – Я ведь тут никого и ничего не знаю…

– До воскресенья, извольте, останусь, так и быть уж, а больше не желаю. Ну их!

– Какой я архиерей? – продолжал тихо преосвященный. – Мне бы быть деревенским священником, дьячком… или простым монахом… Меня давит всё это… давит…

– Что? Господи Иисусе Христе… Вот так… Ну, спите себе, преосвященнейший!.. Что уж там! Куда там! Спокойной ночи!

Преосвященный не спал всю ночь. А утром, часов в восемь, у него началось кровотечение из кишок. Келейник испугался и побежал сначала к архимандриту, потом за монастырским доктором Иваном Андреичем, жившим в городе. Доктор, полный старик, с длинной седой бородой, долго осматривал преосвященного и всё покачивал головой и хмурился, потом сказал:

– Знаете, ваше преосвященство? Ведь у вас брюшной тиф!

От кровотечений преосвященный в какой-нибудь час очень похудел, побледнел, осунулся, лицо сморщилось, глаза были большие, и как будто он постарел, стал меньше ростом, и ему уже казалось, что он худее и слабее, незначительнее всех, что всё то, что было, ушло куда-то очень-очень далеко и уже более не повторится, не будет продолжаться.

"Как хорошо! – думал он. – Как хорошо!"

Пришла старуха мать. Увидев его сморщенное лицо и большие глаза, она испугалась, упала на колени пред кроватью и стала целовать его лицо, плечи, руки. И ей тоже почему-то казалось, что он худее, слабее и незначительнее всех, и она уже не помнила, что он архиерей, и целовала его, как ребенка, очень близкого, родного.

– Павлуша, голубчик, – заговорила она, – родной мой!.. Сыночек мой!.. Отчего ты такой стал? Павлуша, отвечай же мне!

Катя, бледная, суровая, стояла возле и не понимала, что с дядей, отчего у бабушки такое страдание на лице, отчего она говорит такие трогательные, печальные слова. А он уже не мог выговорить ни слова, ничего не понимал, и представлялось ему, что он, уже простой, обыкновенный человек, идет по полю быстро, весело, постукивая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он свободен теперь, как птица, может идти, куда угодно!

– Сыночек, Павлуша, отвечай же мне! – говорила старуха. – Что с тобой? Родной мой!

– Не беспокойте владыку, – проговорил Сисой сердито, проходя через комнату. – Пущай поспит… Нечего там… чего уж!..

Приезжали три доктора, советовались, потом уехали. День был длинный, неимоверно длинный, потом наступила и долго-долго проходила ночь, а под утро, в субботу, к старухе, которая лежала в гостиной на диване, подошел келейник и попросил ее сходить в спальню: преосвященный приказал долго жить.

Антон Павлович Чехов
say in jest

Peppa Pig Full Episodes |Easter Bunny #11

В Англии сегодня Пасха, и я никогда не забуду, как с одним классом играла в "Иста Банни", а потом все уселись рисовать и... кто-то спросил:
-А вот как ребятам в детский дом зайчик шоколадные яйца носит?
-Ну, там, наверное, воспитательницы подкладывают, - начала я и... осеклась. - Воспитательницы помогают иста банни раскладывать яйца, - неуверенно закончила.
Смотрю на мамми Рэббит и... вижу все свои проколы на уроках:

sleeping

(no subject)

седуксен реланиум нембутал
осторожно голову придержи
ничего он просто устал устал
это все небесные куражи

послезавтра вытянем воспарим
что ты там копаешься тут клади
завтра ляжет камушком на груди
камушек покатится рухнет рим

седуксен реланиум перебор
нам бы что полегче бы мимо рта
он же бог да брось ты никто не бог
умирать по пятницам красота

кап... - укрой простынкою - кап... укрой
как там этот градусник тридцать семь
тут никто не ляжет в земле сырой
да земли сырой тут и нет совсем

спи куда он денется встанет в пять
спи настанет завтра настанет рай
светлый послезавтра не умирай
дай ему поспать дай ему поспать

Ольга Родионова